Военные тайны Лубянки Александр Дмитриевич Витковский События Великой Отечественной все отдаляются от нас во времени. Уже мало осталось на белом свете тех, кто пережил эту войну. А многие ее тайны до сих пор не раскрыты. Их хранят и архивы спецслужб. Книга профессионального журналиста, полковника запаса органов госбезопасности Александра Витковского, имевшего доступ к материалам, еще недавно носившим гриф строгой секретности, — о тайнах жизни и смерти самого известного заключенного Великой Отечественной Якова Джугашвили, резидента советской военной разведки Рихарда Зорге, о вербовке разведчиков-нелегалов, о допросах главарей Третьего рейха и многом другом написана на основе недавно рассекреченных документов ФСБ. Витковский А. Д ВОЕННЫЕ ТАЙНЫ ЛУБЯНКИ Вместо предисловия Сейчас о войне говорят неохотно и мало. Может, тема изъезженная и набившая оскомину, а потому и маятник нашего внимания качнулся в противоположную сторону, сторону молчания и забытья. Может, время другое, и в голове тьма сегодняшних проблем, которые вытесняют прошлое. Тут уж не до памяти о далеком былом. Насущные проблемы бы успеть решить. А может, люди уходят. Те, кто помнил и знал войну, и для кого она была самым страшным и незабываемым воспоминанием. Ведь для них это было время, которое они пережили, несмотря ни на что. Увы, но с каждым днем таких людей становится все меньше и меньше, и процесс этот неотвратим. И лишь архивы, значительная часть которых еще не рассекречена и не раскрыта, продолжают хранить о войне многие тайны, часть из которых еще долго-долго не будет оглашена. В первую очередь это касается архивов спецслужб. Но автор этой книги имел доступ к секретным материалам. Более того, у него была возможность познакомиться не только с секретными документами, но и встретиться с теми сотрудниками органов госбезопасности, которые имели непосредственное отношение к этим событиям. К сожалению, многие из них уже не смогут поделиться своими воспоминаниями. Именно поэтому книга, которую вы держите в руках, представляет двойной интерес — и как сборник документов, еще недавно носивших гриф строгой секретности, и как свидетельства людей, участвовавших в этих событиях. Кстати, и сам автор компетентно и аргументированно комментирует многие факты, поскольку является специалистом в области работы спецслужб, профессионально занимался агентурно-оперативной деятельностью, преподавал в Академии ФСБ России, изучал архивы этого ведомства. Он кандидат психологических наук в той ее части, которая называется оперативной психологией, профессиональный журналист и полковник запаса органов государственной безопасности. ПЕРВЫЕ, САМЫЕ СТРАШНЫЕ МЕСЯЦЫ Кто проморгал начало войны Секретные материалы спецслужб о подготовке Германии к войне против Советского Союза. Более полувека мы тешили себя иллюзией, что одной из главных причин отступления советских войск по всему фронту от Балтийского до Черного морей в первые месяцы Великой Отечественной войны стала внезапность нападения фашистской Германии на нашу страну Но в архивах Федеральной службы безопасности России хранится едва ли не три сотни документов, в той или иной мере свидетельствующих о подготовке немецкого командования к нападению на СССР. Все они разными путями были заблаговременно добыты советскими спецслужбами и переданы в Москву. Почему же Сталин не поверил этим сведениям? Выяснение военных планов потенциального противника и, в частности, даты начала широкомасштабных военных действий, всегда являлось главной задачей разведки и контрразведки. Информация японской резидентуры Зорге, разведчиков «Красной капеллы» из Германии, Бельгии и Франции, группы Люци из Швейцарии, донесения советских агентов из Рима, расшифрованная посольская переписка, радиоперехваты, сводки с западной границы, рассказы перебежчиков и, наконец, сведения, поступающие по официальным и неофициальным дипломатическим каналам, не смогли убедить политическое руководство СССР предпринять эффективные меры готовности к часу «X» и тем самым избежать огромных потерь и кровопролитного отступления от западных границ до Москвы. Безусловно, Советский Союз готовился к вероятной агрессии, но в обстановке всеобщей, едва ли не маниакальной бдительности страна, и прежде всего ее руководящие военно-политические структуры, оказались захваченными врасплох. Это тем более досадно, что спецслужбы сделали едва ли не все от них зависящее, чтобы предупредить власть о наступающей угрозе. Среди недавно рассекреченных документов ФСБ РФ особое внимание привлекает «Календарь сообщений агентов Берлинской резидентуры НКГБ СССР «Корсиканца» и «Старшины» о подготовке Германии к войне с СССР за период с 6 сентября 1940 г. по 16 июня 1941 г.». Он составлен по агентурным сообщениям источников советской разведки и особенно интересен в связи с тем, что информация о реальной угрозе со стороны немецких фашистов стала активно поступать еще за три с лишним месяца до 18 декабря 1940 года, когда Гитлер утвердил окончательный вариант плана «Барбаросса». Советская разведка отслеживала не только основные этапы подготовки к нападению на СССР. Всеми доступными путями добывались сведения о сроках военных действий, направлении главных ударов, промежуточных и конечных целях основных наступательных операций и даже некоторые перспективные планы использования оккупированных территорий. При этом назывались не только ориентировочные даты важнейших событий, но и отдельные качественно-количественные характеристики сил вермахта, боевого потенциала германской армии, этапы подготовительных действий, имена главных исполнителей. Более того, в Москву направлялись бесценные сведения о том, какой информацией располагают немцы о состоянии и боеспособности Красной Армии и какие предпринимаются шаги, чтобы ввести в заблуждение советское руководство в отношении реальных планов Гитлера. Но сначала несколько слов о людях, чьи имена даже после войны десятки лет хранились в глубокой тайне. «Корсиканец» — Арвид Харнак — доцент Гессенского университета, работал в министерстве хозяйства Германии, ценный агент советской внешней разведки, один из руководителей «Красной капеллы». Сообщал о подготовке Германии к войне, о планах рейха по захвату Югославии и Греции, намерениях захватчиков по использованию оккупированных территорий СССР. Арестован 3 сентября 1942 года и 22 декабря казнен. «Старшина» — Харро Шульце-Бойзен ценный агент советской внешней разведки, один из руководителей подпольной антифашистской организации «Красная капелла», обер-лейтенант немецкой армии, сотрудник генштаба ВВС Германии. Он сообщал подробные данные о подготовке фашистов к нападению на СССР. Арестован гестапо 31 августа 1942 года, казнен 22 декабря. В основу Дневника были положены выписки из агентурных донесений этих закордонных источников советской разведки. Вот лишь несколько документов, направленных в Москву за четыре месяца до начала Великой Отечественной войны. Из сообщения берлинской резидентуры НКГБ СССР (9 марта 1941 года): «По сведениям, полученным от референта штаба германской авиации Шильце-Бойзена (так в документе. — A.B.) операции германской авиации по аэрофотосъемкам советской территории проводятся полным ходом. Немецкие самолеты совершают полеты на советскую сторону с аэродромов в Бухаресте, Кенигсберге, Киркенесе (Северная Норвегия) и проводят фотографирование с высоты 6000 метров. В частности, немцами заснят Кронштадт. Съемка дала хорошие результаты. …от двух германских генерал-фельдмаршалов известно, что немцами решен вопрос о военном выступлении против Советского Союза весной этого года (1 мая). Немцы рассчитывают, что русские при отступлении не в состоянии будут уничтожить (поджечь) еще зеленый хлеб, и этим урожаем они смогут воспользоваться. …по мнению германского генштаба, Красная Армия сможет оказывать сопротивление только в течение первых восьми дней, а затем будет разгромлена. Оккупация Украины должна лишить СССР его основной производственной базы, от которой СССР целиком и полностью зависит. После этого немцы якобы предполагают продвижением войск на восток отторгнуть Кавказ от Советского Союза…» Наша справка Украина и Кавказ были, действительно, лакомыми кусками для фашистов. В 1940 году на Украине выплавлялось более 64 процентов всего советского чугуна, почти половина стали, добывалось свыше 67 процентов железной руды, 50 процентов угля, производилось 74 процентов кокса и четверть общесоюзного объема электроэнергии. Республика давала стране 73 процента магистральных паровозов, 67 процентов металлургического оборудования, более 70 процентов сахара. В Баку из добываемой нефти производилось 80 процентов авиационного бензина, 90 процентов керосина, 96 процентов автотракторных (танковых) масел. Впрочем, в отдельных случаях советское руководство использовало разведывательную информацию. Полученные из Берлина сведения о нарушении границ германской авиацией перепроверялись, дополнялись информацией из пограничных округов и через Министерство иностранных дел германскому руководству направлялись протесты. Так, 21 апреля 1941 года поверенному в делах Германии в СССР Вернеру Типпельскирху была вручена вербальная нота, в которой говорилось о том, что в период с 27 марта по 18 апреля произошло 80 нарушений границы СССР германскими самолетами. 15 апреля из-за неполадок с двигателем на территории Советского Союза у города Ровно приземлился немецкий самолет, в котором были найдены фотоаппарат, несколько кассет с отснятой пленкой и топографическая карта районов СССР по маршруту полета. Это неопровержимо доказывало разведывательный характер полета. Однако правительство Германии не ответило на этот протест советского Народного комиссариата иностранных дел. Более того, разведывательные полеты стали проводиться еще более активно. В связи с этим 21 июня 1941 года германскому правительству была направлена еще одна вербальная нота. В ней отмечалось, что с 19 апреля по 19 июня было зафиксировано 180 нарушений советской госграницы германскими самолетами. Ответ не заставил себя долго ждать. На следующий день фашистская Германия начала войну против СССР. Но вернемся к Календарю сообщений берлинской резидентуры советской разведки. На основании сообщений конфиденциальных источников в нем отмечался в хронологическом порядке самый широкий круг сведений, начиная от изъятия и запрещения книг Толстого и Достоевского, кончая информацией о внешнеполитических действиях Германии накануне войны, планах бомбардировок важнейших военно-промышленных объектов, направлениях главных ударов сухопутных армий. 20.03.41 г. «Корсиканец» «…Подготовка удара против СССР стала очевидностью. Об этом свидетельствует расположение концентрированных на границе Советского Союза немецких войск. Немцев очень интересует железная дорога Львов — Одесса, имеющая западноевропейскую колею…» 24.03.41 г. «Старшина» «…Германский генеральный штаб авиации ведет интенсивную подготовку против СССР. Составляются планы бомбардировок важнейших объектов. Разработан план бомбардировок Ленинграда, Выборга, Киева…» 02.04.41 г. «Корсиканец»: «Штаб германской авиации полностью разработал и подготовил план нападения на Советский Союз. Авиация концентрирует свой удар на железнодорожные узловые пункты центральной и западной части СССР, электростанции Донецкого бассейна, предприятия авиационной промышленности Москвы. Авиационные базы под Краковом являются основным исходным пунктом для нападения на СССР… Геринг при последней встрече с Антонеску потребовал 20 дивизий для участия в антисоветской акции. В Румынии немецкие войска сконцентрировались на советской границе. Немцы считают самым слабым местом в обороне СССР наземную службу авиации и поэтому надеются путем интенсивной бомбардировки аэродромов сразу же дезорганизовать ее действия». (Объективность этого сообщения подтвердили первые дни войны, когда более трети советской авиации было уничтожено на аэродромах базирования еще до того, как машины успевали подняться в воздух. — A.B.) 30.04.41 г. «Старшина»: «Вопрос о выступлении Германии против Советского Союза решен окончательно, и начало его следует ожидать со дня на день. Риббентроп, который до сих пор не являлся сторонником выступления против СССР, зная твердую решимость Гитлера в этом вопросе, занял позицию сторонников нападения на СССР…» 09.06.41 г. «Старшина»: «Все подготовительные военные мероприятия, составление карт расположения советских аэродромов, сосредоточение на балканских аэродромах германской авиации должны быть закончены к середине июня». Последняя информация резидента НКГБ в Берлине, составленная на основании сообщений «Старшины» и «Корсиканца» о подготовке фашистов к войне, поступила в Центр в 6 часов утра 16 июня 1941 года. На основании этого документа в Москве было срочно подготовлено совершенно секретное сообщение, которое подписал начальник 1-го Управления НКГБ Союза ССР (разведка) Николай Фитин. На следующий день нарком государственной безопасности СССР Всеволод Меркулов отправил этот документ в Совет Народных Комиссаров и в Центральный Комитет ВКП(б) Сталину. Ознакомившись с сообщением, вождь всех времен и народов собственноручно написал на препроводительном листке: «Т-щу Меркулову Можете послать ваш «источник» из штаба герм, авиации к… Это не «источник», а дезинформатор. И. Ст.». Вот некоторые выдержки из разведывательных донесений, вызвавшие такой гнев генсека. «Старшина»: «Все военные мероприятия Германии по подготовке вооруженного выступления против СССР полностью закончены, и удар можно ожидать в любое время». «Корсиканец»: «…на собрании хозяйственников, назначенных для оккупированной территории СССР, Розенберг (министр по делам восточных территорий. — A.B.) заявил, что понятие Советский Союз должно быть стерто с географической карты». Эти сообщения и другие материалы, поступившие от Харро Шульце-Бойзена и Арвида Харнака, также были включены в подготовленный руководством внешней разведки Календарь для документального подтверждения выводов об угрозе нападения. Но, помня разгромную резолюцию вождя в отношении «Старшины», нарком госбезопасности Всеволод Меркулов не стал подписывать этот документ и отказался докладывать его Сталину. Холопская боязнь возражать главе государства была отличительной чертой и Лаврентия Берии. Благодаря этому пострадали и другие советские разведчики и агенты, дипломаты и военные, предоставлявшие объективную и чрезвычайно ценную информацию о подготовке Германии к войне против СССР. Подстраиваясь под взгляды вождя, Берия за день до начала войны пишет в докладной записке: «Секретных сотрудников «Ястреба», «Кармен», «Верного» за систематическую дезинформацию следует стереть в лагерную пыль как международных провокаторов, желающих поссорить нас с Германией. Настаиваю на отзыве и наказании нашего посла в Берлине Деканозова, который по-прежнему бомбардирует меня «дезой» о якобы готовящемся Гитлером нападении на СССР. Он сообщил, что нападение начнется завтра. То же радировал и генерал-майор Тупиков, военный атташе в Берлине. Этот тупой генерал утверждает, что три группы армий вермахта будут наступать на Москву, Ленинград и Киев». Цитата, как говорится, не требует комментариев. Достоверные сведения поступали и из других зарубежных резидентур советской разведки. Сообщение резидента НКГБ в Риме о сроках нападения Германии на Советский Союз. «На встрече 19 июня 1941 г. «Гау» передал сведения, полученные им от «Дарьи» и «Марты»: Вчера в МИД Италии пришла телеграмма итальянского посла в Берлине, в которой тот сообщает, что высшее военное немецкое командование информировало его о начале военных действий Германии против СССР между 20 и 25 июня сего года». От трех независимых источников германского посольства в Токио детали плана «Барбаросса» узнал Рихард Зорге. Секретами особой важности с ним делились военный атташе посольства, берлинский спецэмиссар, который прибыл в Японию, чтобы проинформировать посла о политических причинах будущей войны, и высокопоставленный немецкий офицер, сообщивший дату начала боевых действий. Но и эти сведения были проигнорированы Кремлем. Кроме маниакальной подозрительности, у Сталина имелась и особо веская причина не доверять Зорге. Вербовщик этого выдающегося разведчика — Ян Берзин — был расстрелян в 1938 году как троцкист, и черная тень падала на всю завербованную и подготовленную им агентуру. К тому же появилась информация о том, что Зорге поддерживает контакты с офицером безопасности германского посольства в Токио…и может быть немецким осведомителем. В Москве арестовывают и высылают в сибирские лагеря жену Рихарда, где она и погибает. Только нападение Германии на СССР в указанный Зорге срок рассеяло подозрительность в отношении к закордонному источнику. В начале октября 1941 года его сообщение об отказе Японии начать войну против Советского Союза было воспринято с абсолютным доверием. Именно это позволило снять с Дальнего Востока и направить под Москву хорошо укомплектованные, имеющие боевой опыт сибирские дивизии. Впрочем, иногда подозрительность Сталина к закордонной агентуре имела свои положительные стороны. Спецслужбы фашистской Германии предпринимали активные шаги по дезинформации советского руководства. На связи у резидента НКГБ в Берлине Амаяка Кобулова находился агент «Лицеист», которого чекисты считали проверенным и ценным источником информации. Его сообщения военно-политического характера регулярно направлялись Сталину и Молотову. И лишь после окончания войны было установлено, что «Лицеист» являлся информатором гестапо, через которого наряду с небольшой примесью правдивых сведений продвигался в СССР большой объем дезинформационных материалов по важнейшим военно-политическим вопросам. О возможности нападения Германии на СССР знала и английская разведка. Еще в августе 1940 года через своего чешского конфидента «А-54» ей стало известно, что нацисты комплектуют свои восточные дивизии «специалистами по России». В ноябре от агента из Хельсинки англичане узнали, что нападение на СССР должно произойти весной 1941 года. В январе 1941 года от своих секретных источников в Берлине аналогичные сообщения были получены и Вашингтоном. Но только 1 марта эти сведения решили довести до советского посла в США. Чуть раньше посол Великобритании в Москве Стаффорд Крипе ознакомил с аналогичной информацией Кремль, а 28 февраля провел неофициальную пресс-конференцию, где высказал мнение о нападении Германии на СССР уже в конце июня. Важная информация поступала в Кремль в результата перехвата и расшифровки посольской переписки иностранных диппредставительств, в том числе дипломатической почты стран фашистской оси и ее сателлитов. Телеграмма турецкого посла в Москве Хайдара Актая министерству иностранных дел Турции. 26 марта 1941 года: «Судя по заслуживающему внимания донесению, которое шведский посланник в Берлине послал своему правительству и копию которого мне удалось получить… учитывая быстрые темпы подготовки Советской Армии, немцы считают, что акция против России стала настоятельной необходимостью. Этим и объясняется значительное усиление германских войск, находящихся на русской границе. Окончательно установлено, что за последние две — три недели на русской границе производится значительная концентрация войск. …Политические круги Берлина полагают, что нападение на Россию будет произведено сухопутными силами… Для этого нападения готовятся три армейские группы: Варшавская группа под командованием маршала фон Бока, Кенигсбергская группа под командованием маршала фон Рундштедта, Краковская группа под командованием маршала фон Лееба. Для обеспечения быстрой победы над советскими армиями будет применен план молниеносного наступления из трех вышеупомянутых пунктов. (В начале войны против СССР генерал-фельдмаршал Теодор фон Бок командовал группой армий «Центр»; генерал-фельдмаршал Карл Рудольф Герд фон Рундштедт возглавлял группу армий «Юг»; генерал-фельдмаршал Вильгельм Йозеф Франц фон Лееб командовал группой армий «Север». — A.B.) …Сообщая вам вышеизложенную информацию, которая заслуживает доверия… прошу держать в секрете». Телеграмма из Хельсинки в министерство иностранных дел Италии от итальянского посла в Финляндии Винченцо Чикконарди. 19 июня 1941 года: «Всеобщая мобилизация, неофициально объявленная, сейчас завершена. Страна находится на военном положении. Продолжается прибытие германских вооруженных сил, включая авиационные части. Считается, что Германия немедленно примет решение в отношении СССР». Но Сталин не доверял ни материалам перехваченной дипломатической переписки, ни, тем более, сведениям, поступавшим от правительств западных стран. Получение этих документов органами госбезопасности он во многом считал результатом деятельности спецслужб империалистических государств по продвижению выгодной для них дезинформации с целью ввести в заблуждение политическое руководство Советского Союза. По его мнению, такие материалы носили провокационный характер и были направлены на разрушение советско-германского альянса и искусственное втягивание СССР в войну, к которой страна была еще не готова. Более того, 14 мая министр иностранных дел В. Молотов заявил, что отношения между СССР и Германией блестящие. Объективности ради стоит отметить, что Кремль, видимо, представлял истинный характер этих отношений, но всячески боялся разрушить этот «худой мир», который в то время был гораздо лучше «хорошей ссоры». Ведь Сталин, безусловно, знал, что войны с фашизмом не избежать. Почему же он не доверял столь убедительным доводам? Тому были как внешнеполитические, так и внутренние причины. Прежде всего, генсек не верил, что Гитлер может начать войну на два фронта. Сосредоточение сил вермахта на западной границе СССР он воспринимал как способ силового давления в целях получения экономических уступок со стороны нашего государства, выходящих за пределы договора 1939 года. И, пожалуй, самое главное, он боялся, что после упреждающего удара по Германии, к которому подталкивали Советский Союз воюющие с немцами страны, фашисты заключат сепаратный мир с Англией, к которому тут же присоединится США. Избавившись от перспективы войны на два фронта, Гитлер всю мощь своих армий обрушит на СССР. А там, как знать, не перейдут ли англичане и американцы от политики нейтралитета к союзу с нацистами для совместной борьбы против коммунизма? В политике все возможно. Воспоминания 20-летней давности, когда молодая Советская республика воевала одна и против немцев, и против Антанты, не давали ему покоя. У Сталина был острый, изощренный и проницательный ум, но еще более филигранной была его память. Затягивание Гитлером операции по форсированию Ла-Манша и оккупации Соединенного королевства, перелет 11 мая в Англию Рудольфа Гесса, который занимал третью строчку в фашистской табели о рангах, также косвенным образом подтверждали идею Сталина, что Германия и Великобритания могут вести большую закулисную игру против Советского Союза. Серьезную озабоченность политического руководства нашей страны вызывала и возможность войны с Японией на восточных рубежах страны, тем более, что прецеденты — крупномасштабные конфликты в 1938–1939 годах на озере Хасан и у реки Халхин-Гол — уже были. Наша справка Примерно 10 апреля 1941 года в Москву поступило сообщение агента берлинской резидентуры НКГБ СССР «Юна» о планах германской агрессии против СССР. Ссылаясь на сведения, полученные от сотрудника министерства пропаганды Германии Вернера Айзендорфа, агент, в частности, сообщал, что война на Востоке позволит Гитлеру заключить мир с Англией. В случае нападения нацистов на Россию и Япония вступит в войну против Советского Союза. Для обсуждения этого вопроса Берлин посетил министр иностранных дел Японии Иосуке Мацуока. Действительно, Мацуока принимал активное участие в подготовке и заключении 27 сентября 1940 года Берлинского пакта о военном союзе между Германией, Италией и Японией. Но, будучи дальновидным, изворотливым и хитрым дипломатом, японский министр иностранных дел хотел оставить за своей страной право нападения на северо-западного соседа в удобный для своего государства момент. Но в тот период Япония увязла в партизанской войне на оккупированной китайской территории, и, судя по всему, уже готовилась к сражениям на Тихом океане с США. Да и сила восточной группировки РККА и советского флота была японцам неплохо известна. В то же время и СССР хотел на дипломатическом уровне обезопасить свои восточные рубежи. Именно поэтому 13 апреля 1941 года Молотов и Мацуока подписали в Москве с пакт о нейтралитете сроком на пять лет. Но за неделю до этого события глава японского внешнеполитического ведомства посетил Берлин, где детально консультировался с министром иностранных дел Германии Риббентропом. Об этом визите и сообщал в Москву агент «Юна». А общий смысл японо-советского документа сводился к тому, что в случае начала войны против одной из договаривающихся сторон, другая сторона обязуется соблюдать нейтралитет в течение всего периода боевых действий. Вернувшись в Токио и разъясняя свою позицию германскому послу в Японии Ойгену Отту, Мацуока отметил: «Если между Германией и Советским Союзом начнется война, никто не сможет удержать Японию на позициях нейтралитета», а подписанный с Москвой договор — это способ «обмануть русских или оставить их в неведении». Уже через восемь месяцев проявилась агрессивная сущность японского милитаризма. 7 декабря 1941 года авиация Страны восходящего солнца уничтожила основные силы американского Тихоокеанского флота в Перл-Харборе. На следующий день США и Англия объявили Японии войну. Причинами внутреннего порядка, объяснявшими боязнь Сталина спровоцировать военный конфликт с Германией, а потому и маниакально отвергавшего все сообщения разведки о скором начале войны, стали незавершенный процесс перевооружения Красной Армии, слабо укрепленная новая госграница на западных рубежах, отсутствие после знаменитых «чисток» едва ли не половины командного состава и политработников в армии. Сказывался опыт победоносной, но очень кровавой для РККА финской кампании. Вопреки расхожему мнению, Сталин извлек из нее определенные уроки. Но чтобы завершить начатое военное реформирование, создать стратегический боевой и продовольственный запас, развернуть оборонно-промышленный потенциал всей страны на случай особого периода, доработать мобилизационные планы, — требовалось время. Не удостоились должного внимания вождя и секретные спецдонесения с западных рубежей страны, где силами погранотрядов постоянно велась разведка, в том числе и агентурная, сопредельных территорий. Из спецсводки Управления погранвойск НКВД УССР от 5 апреля 1941 г. «…Начиная со второй половины 1940 г. Немецкие власти развернули работы по ремонту, расширению и переоборудованию старых и строительству новых аэродромов и посадочных площадок в погранполосе с СССР». Из спецсообщения НКВД УСССР от 9 апреля 1941 г. «По имеющимся у нас данным, поступившим из различных источников, видно, что с начала 1941 г. и особенно за последнее время немецким командованием производятся крупные передвижения войск на территорию генерал-губернаторства (оккупированная немцами Польша. — A.B.) и к границам с СССР. …Начиная с 12 марта 1941 г. и до настоящего времени через станции Гливице — Катовице — Освенцим в восточном направлении проходит крупное перемещение немецких войск, тяжелой и легкой артиллерии, мотомех-частей и пехоты. 22 марта через эти станции проследовало до 75 эшелонов. 25 марта на пограничную станцию Журавица прибыло 45 эшелонов… В период с января по апрель 1941 г. немецким командованием продолжался завоз к границе СССР боеприпасов и снаряжения. 26 января на станцию Белжец прибыло 100 вагонов с боеприпасами и амуницией… В феврале 1941 г. через Белжец прошло 250 вагонов с артиллерийскими снарядами, патронами и снаряжением… …На аэродром Свидники прибыло якобы до 500 самолетов, на окраине г. Лежайска отстроен военный аэродром, куда якобы прибыло 200 самолетов». Наша справка Всего с лета 1940 г. по май 1941 г. на территории захваченной немцами Польши было построено и восстановлено 100 аэродромов и 50 посадочных площадок. На территории самой Германии в эти же сроки было сооружено около 250 аэродромов и 160 посадочных площадок. Очевидно, что эти аэродромы создавались как база для будущих налетов на территорию СССР. Из донесения замнаркома внутренних дел УССР о военных мероприятиях Германии на 16 июня 1941 г. «…По данным 90-го Владимир-Волынского погранотряда из Стшижув, Комора и Лужков по направлению к Хородло (т. е. в сторону советской границы. — A.B.) в течение ночи 14 июня двигались автотранспорт и танки… По оперативным данным 92-го Перемышльского погранотряда в районе Журавицы на железнодорожных путях в целях перевозки бензина немцами сконцентрировано 500–600 цистерн…» Ценная информация поступала и от закордонной агентуры погранвойск НКВД. Из сведений закордонного агента «Быкова». «20 мая на ст. Бяла-Подляска и ст. Хотылово прибыло 400 самолетов, часть их находится в вагонах, не выгружается. В последних числах мая сюда стали прибывать летчики». Из спецсообщения НКГБ БССР в НКГБ СССР. «За последнее время на ст. Тересполь и другие приграничные железнодорожные станции стали прибывать вагоны и паровозы новой конструкции… что дает возможность быстро переставлять паровозы и вагоны с западноевропейской колеи на широкую, применяемую в СССР. Сведения о наличии у немцев в непосредственной близости к границе вагонов и паровозов с раздвижными осями подтверждаются данными Управления погранвойск НКВД БССР. По их сообщению, в Варшаве на вагоноремонтном заводе «Островец» производится реконструкция обычных вагонов на модернизированные и якобы имеется заказ на 800 вагонов с раздвижными осями». Недоверие к донесениям отечественных спецслужб было вызвано и тем, что Гитлер неоднократно переносил сроки нападения — март, апрель, 1, затем 14 мая, 15 июня. Точная дата вторжения была им назначена лишь за шесть дней до фактического начала войны. К тому же Сталин надеялся, что свержение в Югославии прогерманского правительства и последовавшее 6 апреля 1941 года нападение фашистов на эту страну, сможет месяца на три, а то и больше отвлечь немцев от выполнения стратегических замыслов в отношении Советского Союза. Ведь не станет же Гитлер начинать войну на необъятных российских просторах в канун осенней распутицы и суровой русской зимы. Таким образом, будет выиграно семь — девять месяцев, а то и год мирной жизни. Уже утром 21 июня четыре источника НКГБ и военной разведки указали точную дату войны, а один из них даже назвал время — три — четыре часа утра. Это же подтвердил и немецкий перебежчик. В тот же день нарком обороны Семен Тимошенко и начальник генштаба Георгий Жуков направили командующим приграничными округами директиву о приведении в боевую готовность войск в связи с возможным нападением фашистской Германии на СССР. Вот ее текст. «1. В течение 22–23 июня 1941 г. возможно внезапное нападение немцев на фронтах ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдВО. Нападение может начаться с провокационных действий. 2. Задача наших войск — не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения. Одновременно войскам Ленинградского, Прибалтийского, Западного, Киевского и Одесского военных округов быть в полной боевой готовности, встретить возможный внезапный удар немцев или их союзников. ПРИКАЗЫВАЮ: а) в течение ночи на 22 июня 1941 г. скрытно занять огневые точки укрепленных районов на государственной границе; б) перед рассветом 22 июня 1941 г. Рассредоточить по полевым аэродромам всю авиацию, в том числе и войсковую, тщательно ее замаскировать; в) все части привести в боевую готовность. Войска держать рассредоточенно и замаскированно; г) противовоздушную оборону привести в боевую готовность без дополнительного подъема приписного состава. Подготовить все мероприятия по затемнению городов и объектов; д) никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить». Но даже в этом документе нет четкой и ясной позиции. Штабная витиеватость текста не предписывала конкретных действий на случай начала войны. Ну как можно «в полной боевой готовности встретить возможный внезапный удар» и при этом «не поддаваться ни на какие провокационные действия». Впрочем, менее чем через сутки офицерам и бойцам Красной Армии и флота, которым предстояло выполнить эту директиву, было уже не до выяснения нюансов. Захлебываясь в крови, они ценой собственной жизни преграждали путь врагу. А высшее политическое и военное руководство страны наконец-то поверило информации спецслужб и пыталось предпринять какие-то меры, чтобы остановить фашистские полчища. Но это была уже запоздалая реакция. Да, советская разведка и контрразведка успешно выполнили стоящую перед ними задачу по выявлению планов фашистской Германии и заблаговременному информированию об этом руководства страны и командования Вооруженных сил. И, тем не менее, раннее утро 22 июня 1941 года стало «неожиданным» и «внезапным» началом самой страшной и кровопролитной в истории нашего государства войны. Недоверие вождя к своим спецслужбам, неумение распорядиться стратегически важными донесениями обернулось миллионами убитых и раненых солдат, неисчислимыми жертвами мирного населения, уничтожением промышленности и продовольственной базы на оккупированных фашистами территориях. А впереди еще были тысяча четыреста восемнадцать дней войны и двадцать восемь миллионов погибших советских граждан. Такова страшная цена недоверия политического руководства страны информации, добытой спецслужбами. Яков Джугашвили — личный пленник Гиммлера Концлагерная одиссея самого известного заключенного Великой Отечественной войны Тайна особой важности О факте пленения в начале войны старшего сына Сталина знали не многие. Но фраза: «Солдата на фельдмаршала не меняю», произнесенная со знакомым грузинским акцентом в ответ на предложение немцев обменять Якова Джугашвили на Фридриха Вильгельма фон Паулюса, передавалась из уст в уста с легкой руки председателя шведского Красного Креста графа Бернадота то с восхищением и трепетом, то с удивлением и даже ненавистью. К Сталину можно относиться по-разному, но отказать ему в мужестве — не как Верховному главнокомандующему, а как обычному человеку, отцу, — наверное, нельзя. Уж кто-кто, а он прекрасно знал, какая участь ждет хоть и нелюбимого, но все же сына, оказавшегося во вражеском плену. Или все-таки отцовские чувства заглушила «железная воля» вождя? Ведь 16 августа 1941 года он издает приказ № 270, согласно которому объявляет предателями всех солдат и офицеров Красной Армии, попавших в плен. Этим приказом Сталин формально отрекся и от собственного сына. И не только от него. В приказе отмечалось, что семьи оказавшихся в плену офицеров и политработников подлежат высылке в лагеря. Именно по этому приказу была арестована жена Якова Джугашвили Юлия Мельцер, которая полтора года провела в тюрьме города Куйбышева (Самара). А ведь Сталин мог спасти своего сына… Но не сделал этого. (Впрочем, сейчас стали появляться свидетельства о заброске в глубокий немецкий тыл групп специального назначения с заданием освободить из плена сына вождя. Но каких-либо документально подтвержденных фактов пока обнародовано не было.) Не скрою, это достаточно толстое дело из архивов Лубянки я листал с особым волнением. Мне повезло быть первым журналистом, который мог читать не отдельные документы, а весь том целиком — даже без купюр и склеенных (особо секретных — чтобы посторонний не читал) страниц. Публикации, телепередачи и фильмы (кстати, не всегда объективно отражающие архивные документы) появились гораздо позднее. А пока в моих руках материалы Главного Управления Контрразведки «СМЕРШ» за 1941–1953 годы — «Дело со справками, письмами, протоколами допроса и другими документами о пребывании в немецком плену и гибели Якова Иосифовича Джугашвили». Этот том уникален от первой до последней строчки. Далеко не самого низкого ранга оперработники ГУК «СМЕРШ» («Смерть шпионам») завели его в первый год войны, когда вопрос о том, быть или не быть великой стране звучал отнюдь не риторически. Название с упоминанием факта гибели появилось позже, когда стали известны обстоятельства трагедии. А прекратили дело лишь через десять лет после гибели сына — в год смерти отца. (Вот уж, действительно, необъяснимая мистика цифр и дат — сын погиб весной 43 года, отец скончался весной 1953…) Потом эти материалы под грифом «Совершенно секретно» на долгие годы осели в архивах органов государственной безопасности, хотя еще были живы многие родственники самого известного пленника Великой Отечественной войны. С некоторыми из тех, кто знал Якова Джугашвили, мне также посчастливилось встретиться. Первые известия о том, что Яков Джугашвили находится в немецком плену, пришли летом 1941 года из сообщений немецкого радио. 20 июля на весь мир прозвучало сообщение о том, что сын Сталина — немецкий пленник. В тот же день об этом сообщила и нацистская газета «Фелькишер беобахтер». Уникальную ситуацию фашисты просто не могли не использовать в пропагандистских целях. В СССР на любые сведения о пленении сына вождя наложили гриф строгой секретности. Но и в Германии многие документы проходили с пометкой «Имперская тайна особой важности». После войны в зарубежной прессе стала появляться информация, с различной степенью достоверности описывающая одиссею знаменитого пленника. Появились даже свидетельства о том, что Яков будто бы жив. Вновь заговорили о старшем сыне Верховного и в СССР. Как всегда шепотом, как всегда «по секрету» и только «своим». Шло время. В семидесятых годах в одну из советских художественных кинолент был вмонтирован эпизод о военнопленном Джугашвили. Так был публично нарушен негласный запрет, и о факте пленения и смерти сына Сталина вновь стали выдвигаться похожие и не очень похожие на правду версии. Но табу на документальные материалы по-прежнему оставалось в силе. Яков — сын Иосифа 31 мая 1948 года в Саксонии, разбирая архив Штаба Верховного командования Германской армии, переводчик органов госбезопасности Прохорова обнаружила отпечатанные на ротаторе два листка с текстом на немецком языке и пометкой «Армейская группа «Центр», отдел 1C/АО. Штаб 19.7.41 г.». Это был допрос Я. И. Джугашвили. «Так как у военнопленного никаких документов обнаружено не было, а Джугашвили выдает себя за старшего сына Председателя Совнаркома СССР Иосифа Сталина-Джугашвили, то ему было предложено подписать прилагаемое при этом заявление в двух экземплярах. На предъявленной Д. (Джугашвили. — A.B.) фотокарточке он сразу же опознал своего отца в молодые годы. Д. владеет английским, немецким и французским языками и производит впечатление вполне интеллигентного человека. Он родился 18 марта в гор. Баку (по другим сведениям — в селе Баджи Кутаисской губернии. — A.B.) от первого брака Сталина с Екатериной Сванидзе. От второго брака с Аллилуевой Сталин имеет 20-летнего сына Василия и дочь Светлану. Данные о том, что Сталин в настоящее время состоит в третьем браке с дочерью Кагановича, Д. называет выдумкой… Д. закончил в Москве Высшее техническое училище. Затем он решил стать офицером, учился в артиллерийской академии, которую закончил за 2,5 года вместо пяти. Войну начал 24 июня 1941 года старшим лейтенантом и командиром батареи. По его словам, с отцом разговаривал 16 или 17 июня. (Это была последняя встреча отца со своим старшим сыном, состоявшаяся менее чем за неделю до начала войны. — A.B.) Перед своим отъездом на фронт он смог попрощаться со Сталиным только по телефону. Отец не удерживал его от поездки на фронт и в напутствие сказал ему: «Иди и борись». Приложение к донесению «Я, ниже подписавшийся Яков Иосифович Джугашвили, родился 18 марта 1908 года в Баку, грузин, являюсь старшим сыном Председателя Совнаркома СССР от первого брака с Екатериной Сванидзе, старший лейтенант 14 гаубично-артиллерийского полка (14 танковая дивизия). 16 июля 1941 года около Лиозно попал в немецкий плен и перед пленением уничтожил свои документы. Мой отец Иосиф Джугашвили носит также фамилию Сталин. Я заявляю настоящим, что указанные выше данные являются правдивыми.           Отношения между отцом и сыном Джугашвили всегда складывались непросто. По одним сведениям, Яков до 14 лет воспитывался у тети — A.C. Монасалидзе в Тбилиси, по другим — в семье деда Семена Сванидзе в селе Баджи. В 1921 году юноша приехал на учебу в Москву. Встреча с отцом не была особенно радушной, но мачеха — Надежда Аллилуева — приняла деятельное участие в судьбе пасынка. Яков учился в одной из центральных московских школ на Арбате, а в 1925 году окончил электротехническую школу в Сокольниках. В том же году он женился, но брак не был счастливым. Тем более что и отец был категорически против ранней женитьбы сына. Сталин отказал в какой бы то ни было помощи, что еще больше осложнило отношения между отцом и сыном. По словам дочери Сталина Светланы Аллилуевой, «отец не желал слышать о браке, не хотел ему помогать… Яша стрелялся у нас в кухне, рядом со своей маленькой комнаткой, ночью. Пуля прошла навылет, но он долго болел. Отец стал относиться к нему за это еще хуже» (С. Аллилуева. «Двадцать писем другу»), В начале апреля 1928 года Сталин писал своей жене Надежде Аллилуевой: «Передай Яше от меня, что он поступил как хулиган и шантажист, с которым у меня нет и не может быть больше ничего общего. Пусть живет, где хочет и с кем хочет». Отлежав три месяца в кремлевской больнице, Яков с женой Зоей уехали в Ленинград, где поселились в квартире 59 дома № 19 по ул. Гоголя у С. Я. Аллилуева и его жены Ольги Евгеньевны. После окончания специализированных курсов работал дежурным электромонтером на 11-й подстанции, Зоя училась в Горном институте. В начале 1929 года у них родилась дочь, которая умерла, не прожив и года. А вскоре распалась и молодая семья. На следующий год Яков вернулся в Москву и поступил на теплофизический факультет института инженеров транспорта им. Ф. Э. Дзержинского, который окончил в 1936 году. Затем работа на ТЭЦ автозавода им. Сталина, а в 1937 году он поступает на вечернее отделение Артиллерийской академии РККА. В 90-ю годовщину со дня рождения Якова Джугашвили мне довелось участвовать в работе семинара, посвященного этому юбилею, и встретиться с Галиной — дочерью Якова Джугашвили от брака с Юлией Мельцер. (Скромная свадьба состоялась в 1938 году, а вскоре родилась дочь.) Семинар проходил в Военной академии ракетных войск стратегического назначения имени Петра Великого — бывшей Артиллерийской академии, в том самом зале, где слушал лекции Яков Джугашвили. Именно здесь, в 21-ю годовщину Рабоче-Крестьянской Красной Армии Яков принял военную присягу, а в мае 1941 года получил диплом об успешном окончании академии. В этом же году он вступил в коммунистическую партию. Галина Яковлевна рассказала мне несколько воистину сенсационных фактов из биографии своего отца и старшего сына «вождя всех времен и народов». Оказывается, родился Яков не в 1908 году, как свидетельствуют церковно-приходская книга и все дальнейшие документы, а на год раньше. Но это была не просто формальная ошибка в метриках. Мать, Екатерина Семеновна Сванидзе, и родственники упросили священника поставить в церковной книге более поздний год, чтобы в будущем хоть ненадолго оттянуть призыв первенца в царскую армию. Много интересных историй было связано с периодом обучения курсанта Джугашвили в артакадемии. Имея высшее образование, Яков был на 10–12 лет старше своих однокашников. Чтобы хоть как-то оправдать большую разницу в возрасте и образовании, кто-то (ох уж это извечное российское холуйство) выступил с предложением присвоить Джугашвили офицерское звание. Но… руководство академии не сочло возможным пойти на такой шаг, и лейтенантом Яков стал только в конце 1939 года вместе с 60 своими сокурсниками. Примерно в это же время Лихачев — директор автозавода имени Сталина, где Яков работал после окончания института инженеров транспорта, дарит «на память» своему бывшему подчиненному автомобиль. Ни разу не сев за руль, лейтенант Джугашвили передает машину в детский дом. В первых курсантских аттестациях Джугашвили отмечалось, что ему недостает знаний по тактике и некоторым специальным дисциплинам, а также четкого командного языка. (Яков вообще был тихим, застенчивым человеком.) Тем не менее академию он окончил, «проявив хорошие знания и практические умения», в связи с чем «достоин присвоения очередного воинского звания капитан». Однако Сивков — в ту пору начальник академии, в присвоении звания отказал, мотивируя тем, что необходим еще год службы в армии. Не помогли даже родственные отношения «на самом верху». Тем не менее в тот год на праздничном ужине, посвященном выпускникам московских военных академий, присутствовал сам Сталин. Один из двух тостов, которые он произнес, был «за доблестных советских артиллеристов!» Прошло чуть больше месяца, и многие выпускники академии уже воевали на фронтах Великой Отечественной войны и гибли, защищая Родину. Фронтовая жизнь старшего лейтенанта Якова Джугашвили составила всего 23 дня. С фронта он не успел отправить ни одного письма. Его дочь Галина Яковлевна трепетно хранит единственную почтовую карточку, которую ее отец послал своей жене из Вязьмы по пути на фронт. На почтовом штемпеле дата — 26 июня 1941 года. О героизме Якова, проявленном в боях с фашистами, писала «Красная звезда». Он даже был представлен к ордену Красного Знамени. Но 11 июля немцы захватили Витебск. В образовавшемся «котле» оказались три советские армии. Когда угроза окружения стала реальной, командир 14-й танковой дивизии полковник Васильев дал приказ батарее Джугашвили отойти первой, а начальник Особого отдела контрразведки дивизии предложил старлею-артиллеристу место в своей машине. Но Джугашвили отказался, заявив, что не бросит своих подчиненных. 16 июля, после 4 дней изматывающих боев в окружении, он попадает в плен. Плен Пять миллионов семьсот тысяч советских солдат и офицеров попали в фашистский плен. А при каких обстоятельствах оказался у немцев Яков? Почему без оружия и в гражданской одежде? Куда делись документы? Как немцы узнали, что он сын Сталина? Однозначно на эти вопросы ответить трудно. Сейчас мы можем лишь воссоздать картину пленения, основываясь на косвенных показаниях немногих людей. Чаще всего — это более-менее точное изложение того, что в разное время рассказывал о себе сам Яков. Живых очевидцев этих событий не осталось — об этом позаботились война и годы, прошедшие с тех давних пор. Из протокола опроса военнопленного ефрейтора германской армии Ах Эрнста (3 июня 1942 года). Рассказывая об охране штаба генерал-фельдмаршала Гюнтера фон Клюге, ефрейтор сообщил, что в один из дней середины июля 1941 года в 22 часа к штабу подошла легковая машина, из которой вышли четыре немецких и один русский офицер. Из разговоров Ах понял, что русский — сын Сталина. Подойдя к окну, часовой услышал, как начиналась беседа. Отвечая на вопросы, военнопленный сказал, что он Яков Сталин, женат, имеет двух детей. В плен попал при следующих обстоятельствах: «Наши танки стояли наготове к бою, и он (Джугашвили. — A.B.) не зная обстановки, вышел вперед на разведку, но был неожиданно окружен немецкими танками и взят в плен». Трудно сказать, чего больше в рассказе немецкого ефрейтора — достоверных сведений, полузабытых фактов или желания если не сохранить, то хотя бы продлить себе жизнь. Однако спустя шесть лет был подтвержден факт неожиданного немецкого прорыва. Бывший командующий 39-м танковым корпусом генерал-полковник Рудольф Шмидт на допросе в МГБ СССР подтвердил, что в середине июля 1941 года между городами Витебском и Оршей его танки прорвались в расположение артиллерийских батарей одной из советских дивизий. В этом бою был захвачен в плен сын Сталина. Арестованная Главным управлением контрразведки «СМЕРШ» жена одного из бывших сотрудников германского посольства в Москве Елена Кайзер-Грачева показала на допросе 16 июня 1945 года, что ее знакомый эмигрант — бывший артист Московского камерного театра Евгений Вибер участвовал в августе 1941 года в допросе Джугашвили. «Он собирался в момент пленения застрелиться, но не нашел в себе достаточно силы воли, и рассчитывал на то, что его не узнают. Но солдаты части, в которой он служил, сообщили немцам, что он сын Сталина, после чего его срочно доставили в Берлин». Уточняют эту версию показания комбрига Бессонова и генерал-майора Абрамидзе, находившихся в Хаммельбургском лагере военнопленных № 13-Д вместе с Джугашвили. Со слов Якова, в плен к немцам он попал 12 июля под Смоленском. Перед этим четверо суток находился в окружении. Отстреливался до последнего снаряда и был захвачен ночью в лесу вместе с двумя красноармейцами и младшим командиром только после того, как израсходовал все боеприпасы. Свое родство со Сталиным он скрывал, выдавая себя за некоего Лавадзе. На сборном пункте военнопленных его заставили подбирать трупы наших бойцов. Когда он сел отдохнуть, к нему подошел немец и стал требовать, чтобы он снял свои хромовые сапоги. Яков запротестовал, немец стал угрожать оружием. На шум подошел офицер и приказал отвести пленного в сторону леса, где слышались одиночные выстрелы. Когда Якова вместе с четырьмя другими красноармейцами повели на расстрел, он назвал немцам свою настоящую фамилию и тем самым избежал гибели. На легковой машине его отвезли на аэродром и на самолете доставили в какой-то крупный штаб. Война умеет хранить свои тайны, но иногда происходит такое, во что трудно поверить. Уже после победного салюта сотрудниками контрразведки был выявлен и арестован бывший власовец Н. Соколов. В марте 1947 года, находясь в Лефортовской тюрьме, он сообщил на допросе, что попал в плен и по заданию сотрудников абвера был помещен в Хаммельбургском лагере в одну комнату с Яковом Джугашвили, чтобы, сблизившись с ним, «выявить его политические убеждения и намерения». Осведомителю удалось узнать, что, оказавшись в окружении и израсходовав все боеприпасы, старший лейтенант Джугашвили уничтожил находившиеся в его распоряжении орудия и вместе с бойцами и комиссаром части стал продвигаться на восток в сторону Витебска. Вскоре комиссар предложил пробиваться в направлении Ленинграда, забрал группу красноармейцев и ушел на север. Через несколько дней в одном из белорусских сел командир батареи Джугашвили вместе с десятком бойцов неожиданно напоролся на немецкую засаду и был взят в плен. Сейчас невозможно узнать, была ли это объективная информация, или Яков раскусил подсаженную к нему «наседку» и доводил до абвера выгодную для себя информацию. А может быть, из бывшего власовца Соколова на Лубянке выбивали признания, которые хотелось слышать вождю о достойном поведении в плену его сына. Есть в архивном деле ГУК «СМЕРШ» и материалы о том, что 30 октября 1945 года агент «Шмидт» проинформировал органы безопасности о том, что грузинский эмигрант, член национал-социалистской партии Германии В. Тогонидзе по распоряжению Восточного министерства направлялся в первые месяцы войны в город Просткене, Восточная Пруссия, где находился в плену сын Сталина. Во время встречи с пленником грузинскому эмигранту удалось выяснить, что, находясь в окружении, Яков решил сражаться до конца и покончить жизнь самоубийством, чтобы не попасть к немцам. Но во время рукопашной схватки его ударили прикладом винтовки по голове, он упал и потерял сознание. Очнулся Джугашвили только на следующий день, уже находясь в плену. Однако наиболее полно обстоятельства пленения отражают показания, которые в феврале 1947 года дал командир особой роты информационной службы при командующем 6-й немецкой армии, майор Вальтер Ройшле. Именно ему вместе с группой немецких офицеров поручили вести первый допрос сына Сталина. Это было на четвертый день плена. Из пересыльного пункта Якова сначала на машине, затем самолетом, и снова на машине доставили в небольшое белорусское село восточнее Орши, где размещался штаб командующего 6-й армией фон Клюге. По материалам допросов В. Ройшле в Третьем Главном управлении контрразведки МГБ СССР: «Он (Джугашвили) был среднего роста, 32–36 лет, брюнет, вешнее выглядел хорошо, но был не брит, волосы черные, с зачесом назад, без головного убора, одет — в гражданскую одежду, черный пиджак, похожий на пижаму, такого же цвета брюки и в простых немецких сапогах. Ни вещей, ни документов у него не было. По словам Джугашвили, в день пленения он был вызван в штаб дивизии для получения каких-то распоряжений. Когда он вернулся, ему доложили, что бомбежкой уничтожена вся материальная часть, а некоторые бойцы разбежались. В это время опять началась сильная бомбежка. Одновременно поползли слухи об окружении. Возникла паника, бойцы стали разбегаться и переодеваться в гражданскую одежду. Не будучи в состоянии навести должный порядок, он уступил требованию оставшихся с ним красноармейцев и переоделся в гражданский костюм. Рассказывая об этом, Яков после некоторой паузы заявил с волнением, что он испытывает перед отцом и русским народом чувство стыда, что не погиб в бою, а попал в плен». Судя по дате, именно материалы этого допроса были размножены на ротаторе и обнаружены в Саксонии. Вот так отдельные показания разных людей, полученные в разные годы и связанные между собой суровой ниткой архивного дела, складывались в достаточно полную картину тех трагических дней середины июля 1941 года в жизни старшего лейтенанта Якова Джугашвили. Среди 12 тысяч военнопленных лагеря «Березина» он мог погибнуть неизвестным солдатом, но и на этот раз судьба сохранила ему жизнь для будущих, еще более тяжких испытаний. Личный пленник Гиммлера Через два дня из штаба 6-й германской армии необычного пленника отправили самолетом в Берлин, а в конце июля — в Просткенский лагерь военнопленных. Так для старшего лейтенанта Джугашвили начался крестный путь скитания по концентрационным лагерям, борьба за жизнь и собственное достоинство советского офицера. С этого момента сын Верховного главнокомандующего становится личным пленником Гиммлера. Его мучили, но не пытали до полусмерти, не выжигали на запястье правой руки лагерный номер и даже не одевали в полосатую робу заключенного. Над ним издевались и унижали более изощренно. И вынести эти испытания ему, сыну вождя, почти бога, было особенно трудно. 20 июля 1941 года Джугашвили попадает в офлаг 56 (офицерский лагерь), где на него заполняют карточку военнопленного — листок тонкого картона светло-зеленого цвета с красной полосой по диагонали. Он и сейчас хранится в архивном деле. А на Восточном фронте в расположении частей РККА уже разбрасывают листовки с клеветническими заявлениями Якова в адрес своего отца и советского правительства. На русском и немецком языках звучит радиопередача с его пораженческими высказываниями. Огромными тиражами выпущен журнал с фотографиями, запечатлевшими знаменитого пленника в окружении немецких офицеров, а в сентябрьском номере издаваемых для советских военнопленных газете «Новое слово» за его подписью публикуется статья о преимуществах немецкой промышленности. О том, как создавались эти фальшивки, сообщил в своих показаниях уже известный нам Вальтер Ройшле. Непосредственно перед первым допросом в штабе фон Клюге в стол был вмонтирован микрофон, соединенный со звукозаписывающим устройством, находящимся в соседней комнате. Магнитофонную запись допроса, который длился более часа, Ройшле лично доставил в Берлинский радиодом, где при участии семи переводчиков текст был откорректирован и переведен на немецкий язык. Факт негласной записи был подтвержден и спецсообщением на имя господина имперского министра Геббельса: «… мы в свое время при допросе сына Сталина спрятали под скатертью микрофон, посредством которого был записан весь разговор с ним. Затем мы вырезали из восковой пластинки (так в тексте. — A.B.) неподходящие места, так что получилась в пропагандистском отношении пригодная беседа, которая была передана по радио. Сын Сталина, следовательно, не знает, что он говорил по радиовещанию». Сообщение было доложено Геббельсу, и на полях имеется его собственноручная виза. Во время того допроса фоторепортер роты информационной службы улучил выгодный момент и сфотографировал сидящих рядом Джугашвили и Ройшле. О негласной фотосессии пленник узнал лишь по фотовспышке и стал протестовать. Другая фотография, и тоже скрытно, была сделана во время прогулки Якова с начальником отдела «I-Ц» и эстонцем-переводчиком во время прогулки по парку недалеко от здания штаба. Конечно, фашистские пропагандисты не знакомили пленника с образцами своей работы. Но от солагерников Якову стало известно об идеологических акциях немцев. Тяжело переживая случившееся, он замкнулся, стал еще более молчалив и угрюм. Из агентурного донесения «Шмидта» о посещении В. Тогонидзе концлагеря в Просткене (Сообщение написано от первого лица.) «Лагерь был окружен колючей проволокой. Охрана была усилена. Наконец дежурный офицер провел меня к одному из бараков. На полу сено, сильно примятое от лежания. На сене сидели и лежали несколько военнопленных». Разговор поначалу не клеился, потому что Яков знал об извращении своего заявления и решил ни с кем не разговаривать». Говоря на грузинском языке, Тогонидзе смог убедить своего собеседника, что их разговор не будет опубликован. Вот небольшая часть этого диалога. — На что же вы надеетесь? — спросил я. — На победу, — твердо ответил он. — На победу, которая неизбежно будет. Жаль только, что судьба лишила меня возможности быть ее участником, — Я не решился его разубеждать. В середине октября 1941 года Джугашвили был направлен в Берлин и заключен в Центральную тюрьму тайной государственной полиции гестапо. Периодически его привозят на допросы в комнату 427 Шарлоттенбургского каземата, но он продолжает упорствовать и уверен в победе Красной Армии. В материалах дела имеется неподтвержденная информация, что во время пребывания в этой тюрьме Яков дважды пытался вскрыть себе вены. Этот факт выглядит вполне правдоподобно, если учесть, что именно в берлинских застенках фашисты пытались вербовать агентуру из оказавшихся в плену известных политических деятелей и военачальников для использования в пропагандистских целях и руководства коллаборационистскими движениями. Не исключено, что попытка покончить жизнь самоубийством была ответом на предложение о сотрудничестве с рейхом. К тому же знавшие Джугашвили пленные неоднократно упоминали впоследствии о том, что к нему будто бы применялись меры физического воздействия. В начале следующего года Якова переводят в Северную Баварию, в Хаммельбургский лагерь военнопленных № 13-Д (шталаг XIII-D). Здесь его помещают в 32-й номер на втором этаже штаб-офицерского барака, оборудованного специально для оказавшегося в плену высшего комсостава. Три кровати с постельными принадлежностями, стол да несколько стульев — вот и все убранство его комнаты. «Когда был привезен в лагерь т. Джугашвили, выглядел он плохо, — вспоминал один из близких знакомых Якова по плену капитан А. Ужинский. — В нормальных условиях я бы сказал, что этот человек перенес тяжелую, длительную болезнь. Щеки впалые, цвет лица серый. На нем было советское, но солдатское обмундирование. Яловые сапоги, синие солдатские брюки, пилотка и большая для его роста серая шинель». С первого дня пребывания в лагере он подвергается унижениям и издевательствам. На его шинели, гимнастерке, брюках и даже пилотке спереди и сзади краской намалевали клеймо — буквы SU — Советский Союз. Ежедневно утром и вечером он должен являться к коменданту лагеря и по 15–20 минут стоять навытяжку перед немецкими солдатами, которые издевались над пленником, оскорбляли его отца, тыкали пальцами, иногда фотографировались рядом зачастую в непристойных позах. Вечером, в 22.00 его комнату запирали на замок и два — три раза за ночь устраивали проверку — на месте ли узник. Питался он наравне со всеми — одна буханка хлеба на пять-шесть человек в день, чуть заправленная жиром баланда из брюквы, чай. Иногда на ужин давали картошку «в мундире». Мучаясь из-за отсутствия табака, Яков нередко менял свою дневную пайку на щепоть махорки. Несколько раз в месяц его тщательно обыскивали, а в комнату поселили соглядатая — военврача первого ранга Помрясинского, которого через две недели сменили командир кавалерийского полка майор Иогансон и майор Бандурко. Впрочем, были и некоторые послабления. Разрешалось носить знаки отличия. Иногда по утрам давали кофе, а вечером — двадцать граммов маргарина или ложку повидла. Но это бывало крайне редко. Один из пойманных в советском тылу фашистских диверсантов утверждал, что Яков получал двойной паек. В Хаммельбургском лагере пленным генералам разрешали иметь адъютантов. Был такой денщик и у старшего лейтенанта Джугашвили. Подобранный на эту должность лейтенант Н. Соколов исправно информировал гестапо о поведении пленника. Лагерное начальство разрешило Джугашвили работать в небольшой мастерской, расположенной в нижнем этаже офицерского барака. Здесь человек шесть — десять советских военнопленных делали из кости, дерева и соломы мундштуки, игрушки, шкатулки, шахматы. Вываривая полученные из столовой для немецкой охраны кости, заключенные готовили себе «доппаек» в виде жидкого бульона, заправленного чем попало — от крапивы до картофельных очисток. Яков оказался неплохим мастером и за полтора месяца сделал костяные шахматы, которые обменял на картошку унтер-офицеру Кауцману, присматривающему за мастерской. Позднее эти шахматы за 800 марок купил какой-то немецкий майор. В конце апреля 1942 года, боясь, что вокруг Джугашвили может возникнуть группа просоветски настроенных узников высшего офицерского состава Красной Армии, заключенного вновь направили в Центральную тюрьму гестапо. В деле нет никаких сведений о пребывании Якова в этом застенке. Отрывочные данные не позволяют сделать сколько-нибудь обоснованных выводов и о том, где он находился до 1943 года. Известно только, что по личному распоряжению Гиммлера от 13 февраля военнопленный попадает в концентрационный лагерь Саксенгаузен, что в 13 километрах от Берлина. Первые три — четыре месяца он находится в лагерной тюрьме, затем был переведен в отдельную комнату режимного барака в отделении Зондерлагерь «А». Это была особая зона. Участок земли длиной 200 и шириногй 120 метров был отгорожен от основного лагеря кирпичной стеной и опоясан колючей проволокой, по которой проходил электрический ток. Между стеной и проволокой дежурили часовые. По различным сведениям, в разное время в этом лагере содержались сыновья Молотова, Даладье, Риббентропа и Блюма, племянник Черчилля, рейхканцлер Австрии, миллионер Тиссен, баронессе фон Хаммерштейн и другие известные лица. Из показаний коменданта лагеря штандартенфюрера СС Кайндля: «В концлагерь Яков был доставлен из V отдела имперской безопасности Германии доктором Шульце. Часто из Берлина приезжал навещать военнопленного другой гестаповец — криминальный комиссар имперской безопасности Штрук. Допросов не велось, выяснялись лишь претензии к лагерному начальству». О том, что судьбой Якова Джугашвили был заинтересован лично Гиммлер, было известно многим. Видимо, он хотел использовать сына Сталина в случае сепаратных договоров с СССР или для обмена захваченных в русский плен видных нацистов и военачальников. И все же, какова была истинная цель проходивших в зоне «А» встреч? Что задумал шеф гестапо Генрих Гиммлер? Смерть К моменту этапирования Джугашвили два блока зоны «А» стояли пустыми. Якова поселили в третий, где уже находились четверо военнопленных из английской армии — Томас Кучинн (или Кушин) — родственник премьер-министра Великобритании Уинстона Черчилля. Чуть позднее соседнюю с Джугашвили камеру занял В. Кокорин, представившийся племянником Молотова. По распоряжению начальника лагеря, англичанам вменялось в обязанность ежедневно мыть комнаты пленных «союзников» и чистить туалет. Такое неравноправие искусственно насаждалось для того, чтобы спровоцировать конфликт между высокопоставленными пленниками разных стран, задокументировать его и результаты скандала вынести на мировую политическую арену, чтобы добавить масла в огонь и без того непростых отношений между главами государств антигитлеровской коалиции. Фашистские провокации временами достигали своих целей. Со стороны англичан стали звучать угрозы расправиться с русскими. Из протокола допроса свидетеля Привалова П. Ф. 26.5.1945 г. «Немецкий военнослужащий Отто Мюллер рассказал, что в целях провокации конфликта между СССР и Англией немцы решили убить Джугашвили и Кокорина. Пленным английским солдатам было дано задание начать драку, во время которой уничтожить обоих русских. По данному факту геббельсовская пропаганда поднимет шумиху, обвиняя племянника Черчилля, и добьется разрыва отношений между СССР и Англией». Вероятно, перед угрозой открытия второго фронта эта затея фашистов не выглядела совсем абсурдной. Из показаний Кокорина, другого солагерника Джугашвили, ясно, что Яков принимает решение ценой собственной жизни не допустить конфликта между пленными союзниками и не давать лишний повод для разногласий в большой антигитлеровской политике. К этому он склоняет и племянника Молотова: «Лучше броситься на проволочную ограду чем быть убитым англичанами». И вот вечером 16 апреля 1943 года Кокорин вдруг услышал окрик часового, а затем винтовочный выстрел. Несколько иначе объясняет гибель Якова комбриг Бессонов, также знакомый с сыном Сталина по плену. После войны на допросе у Абакумова он показал, что в июне 1943 года, находясь в плену, встретился с Томасом Кучинном. Англичанин рассказал, что как-то вечером в апреле он услышал выстрелы и увидел немцев, которые сняли с проволочного ограждения труп, завернули в одеяло и унесли в караульное помещение. Позднее начальник караула рассказал Кучинну, что был убит сын Сталина. По неизвестной причине он в нижнем белье выскочил из окна своей комнаты на улицу и бросился на проволоку. Думая, что пленник пытается сбежать, часовой застрелил его. Также Кучинну было известно, что племянник Молотова — Кокорин постоянно ссорился с Джугашвили и даже сообщал о поведении своего лагерного соседа немцам. Другая версия известна Бессонону со слов Фишера — ефрейтора из охраны Саксенгаузена. Поздно вечером, когда Яков уже был в постели, к нему с ножами в руках ворвались англичане. Он выпрыгнул в окно и с криками: «Унтер-офицер! Унтер-офицер!» — приблизился к забору. Стоящий метрах в шестидесяти часовой первым выстрелом ранил пленника в ногу, а вторым убил наповал, прострелив ему голову. О происшествии комендант лагеря срочно сообщил в Главное управление имперской безопасности. Для производства экспертизы в Саксенгаузен приехали Шульц и два судмедэксперта. В своем докладе на имя Гиммлера они констатировали смерть Я. Джугашвили не от пулевого ранения, а от тока высокого напряжения. По их заключению, выстрел часового прозвучал уже после того, как военнопленный схватился за проволоку. На основании этих данных сделан вывод: Яков Джугашвили покончил жизнь самоубийством. Его труп был подвергнут кремации, а урна с прахом увезена в Берлин, где ее следы окончательно затерялись. Лагерное дело с актом о смерти военнопленного хранилось в сейфе коменданта, но при эвакуации было уничтожено вместе с другими документами. Уже после войны в английских, французских, австрийских и чешских газетах появились статьи, в которых говорилось, что сын Сталина сбежал из немецкого плена и находится в Швейцарии. Проведенной проверкой было установлено, что за сына Сталина выдавал себя один из грузинских военнопленных, который вскоре был арестован и осужден. В ходе работы по выяснению обстоятельств смерти Я. Джугашвили сотрудниками органов госбезопасности также было доказано, что В. Кокорин, выдававший себя за племянника В. М. Молотова, на самом деле таковым не является. Более того, находясь в конце 1943 года в Ораниенбургской тюрьме, он был завербован германской разведкой. Однако немецкий агент категорически отказался от своей причастности к смерти сына Сталина. И все же за совершенные преступления его приговорили к высшей мере наказания. Расстреляли и немецкого агента Н. Соколова. На 25 лет был осужден Вальтер Ройшле. Конечно, материалы расследования обстоятельств пленения и смерти старшего сына не могли не докладываться Сталину. Но в деле об этом нет ни одной пометки. Да и был ли смысл «великому кормчему» знакомиться с этим томом. Ведь все полученные сведения докладывались ему еще до того, как подшивались в дело. А кроме того, сын вождя не мог смалодушничать, поэтому «на допросах вел себя исключительно твердо, мужественно переносил все тяготы и лишения, достойно отвечал обидчикам». Знал это и сам Верховный, и все те, кто вел расследование. По воспоминаниям Г. К. Жукова, однажды, во время прогулки Сталин задумчиво сказал: «Не выбраться Якову из плена. Расстреляют его фашисты…» И, помолчав немного, добавил: «Нет, Яков предпочтет любую смерть измене Родине». Впрочем, понимал Генералиссимус Советского Союза и другое — война завязывала в тугой узел и ломала многие жизни — даже те, которые были выкованы из самой прочной и нержавеющей стали. У всех детей советского вождя была трудная судьба — родство с генсеком не принесло им счастья. Разгульное пьянство Василия Сталина оставило о нем дурную славу (чего стоила рыбалка в 1943 году, в результате которой один человек погиб, а еще шестеро, в том числе и сам Василий, были ранены). Не сложилась жизнь и у младшей дочери Сталина. Она трижды побывала замужем, но вряд ли ее можно назвать счастливой. В 1967 году, во время поездки в Индию на похороны своего третьего мужа (с индийским коммунистом Раджем Браджешем Сингхом Светлана жила в гражданском браке), она тайно сбежит в США и в своих воспоминаниях выльет не один ушат грязи на своего отца. Вот и получается, что Яков Джугашвили, даже оказавшись в невыносимых условиях фашистского плена, достойно нес тяжкий крест своего знаменитого родства. Трудно сказать, узнаем ли мы все тайны жизни и смерти Якова Джугашвили. Но, как и любой солдат, погибший за Родину в пекле страшной войны, он достоин памяти и уважения. В 1977 году старший лейтенант Яков Иосифович Джугашвили был награжден орденом Отечественной войны I степени (посмертно). Историю плена Якова Джугашвили долгие годы изучал академик Тигран Драмбян, который сам провел в фашистской неволе несколько лет. — В августе 1944 года на фронте появилась листовка, изготовленная германскими пропагандистами, — рассказывал мне Тигран Самсонович. — Обычная агитка, которая могла служить и пропуском за линию фронта тем советским солдатам, которые решили сдаться в фашистский плен. В ней приводился текст записки, будто бы адресованной Яковом Сталину. «Дорогой отец. Я в плену, здоров, скоро буду отправлен в один из офицерских лагерей в Германии. Обращение хорошее. Желаю здоровья. Привет всем. Яша. 19 июля 41 года». Если такую листовку находили у красноармейца, его в лучшем случае ожидал штрафбат. На самом деле известен текст лишь одной записки самого известного пленника Великой Отечественной войны, каким-то образом попавшей в Москву. «Если не придется увидеть уже своей Родины, прошу заявить моему отцу Иосифу Виссарионовичу Сталину, что я никогда его не предавал, а то, что сфабриковала гитлеровская пропаганда, является явной ложью.      Яков Джугашвили». По мнению академика Драмбяна, наиболее правдоподобно гибель Якова Джугашвили отражена в рапорте на имя коменданта лагеря, который подал солдат СС Конрад Хартфиг. Именно он стоял в карауле в тот роковой для пленника вечер. «Около 20 часов вечера 14 апреля 1943 года я получил задание запереть дверь в проволочном заборе, отделяющем бараки с военнопленными. Сталин (Яков) вдруг стремительно бросился мимо меня к проволоке, через которую проходил ток высокого напряжения, с криком: «Часовой, стреляй!» Он сунул правую ногу в пустой квадрат колючей проволоки, а левой ногой наступил на электрический провод. Одно мгновение он стоял неподвижно, выставив вперед правую ногу и откинув тело назад. Затем он крикнул: «Хартфиг, ты солдат! Не трусь, пристрели меня!» — ия выстрелил». Пуля прошла в голову недалеко от правого уха. Смерть была практически мгновенной. Тело дернулось, грузно опустилось и повисло на колючей проволоке… Жизнь после смерти Осенью 2004 года в Москву прибыл начальник Управления по делам военнопленных и пропавших без вести Министерства обороны США Джерри Дженнингс. Цель поездки — встреча с дочерью Якова Джугашвили Галиной. Высокопоставленный чиновник передал ей документы о смерти отца. Оказывается, американское и британское руководство также интересовалось судьбой старшего сына Сталина. Сразу после капитуляции Германии в руках союзников оказались документы о гибели Якова. Но и они на долгие годы были засекречены — руководители США и Англии не хотели причинять «ненужные страдания Маршалу Сталину». — Гибель моего отца была предопределена, — считает сама Галина Яковлевна. — Но его поступок не был самоубийством. А выстрел охранника в голову — это хорошо продуманный фашистами спектакль. Неприукрашенная правда военных писем, оперативных сводок, агентурных сообщений Что писали, о чем говорили, и как поступали москвичи в первые месяцы войны В годы войны партийно-политическое и военное руководство СССР активно интересовалось обстановкой внутри страны. Как население оценивает нависшую угрозу, насколько подвержено паническим слухам, каким образом реализуются в повседневной жизни указания партии и правительства, как реагируют трудовые массы на те или иные действия товарища Сталина, каков боевой дух народа… Не приходится говорить о важности такой информации. Но официальные отчеты не всегда были правдивы, а социологических центров в то время еще не было. Именно поэтому социально-политическую и оперативную обстановку внутри страны отслеживали и докладывали «наверх» органы госбезопасности. Набор инструментов для получения такой информации был невелик, но зато очень эффективен. Это оперативные материалы о чрезвычайных фактах и происшествиях, агентурные сообщения по обстановке в стране и, конечно, перлюстрация (контроль) почтовой корреспонденции. Не вызывала сомнений и объективность полученных сведений. Да и «статистическая погрешность», как сказали бы нынешние социологи, была минимальна — ведь количество «респондентов» оценивалось не сотнями, а десятками тысяч и даже миллионами. И проводились эти мероприятия не время от времени, а постоянно. Конечно, некоторые попытки скрасить суровую действительность, «припудрить» трагизм ситуации встречаются и в этих документах. Но в целом это была действительно объективная, точная и своевременная информация, которая помогала вырабатывать и предпринимать конкретные меры. Вот некоторые выдержки из справки за подписью начальника управления НКВД Московской области старшего майора госбезопасности Журавлева о положении в столице и области всего за два дня — 16 и 17 октября 1941 года. Они формировались на основе оперативных сводок, получаемых органами госбезопасности. Здесь отмечались не только негативные факты, но, как правило, и те действия, которые предпринимались компетентными органами. С октября 1941 года для Москвы начался один из самых тяжелых и напряженных периодов. Враг рвался к городу. В Берлине уже были отпечатаны приглашения на торжества по случаю победы над Советским Союзом. А советская пропаганда рассказывала всей стране и миру о том, как мужественно переносят защитники и население столицы тяготы и лишения военной поры. Безусловно, было и мужество, и массовый героизм. Однако в те суровые дни далеко не все складывалось в Москве так гладко, как хотелось. Вот лишь несколько фактов из той сводки. «16.10 с. г. в семь часов утра рабочие колбасного завода мясокомбината им. Микояна растащили 5 тонн колбасных изделий. Беспорядки были прекращены с помощью партактива, сторожевой охраны комбината и бойцов истребительного батальона. Директор холодильника Левин арестован. Директор комбината Бабин с работы снят». «16 октября 1941 года во дворе завода «Точизмеритель» имени Молотова в ожидании зарплаты находилось большое количество рабочих. Увидев автомашины, груженные личными вещами работников Наркомата авиационной промышленности, толпа окружила их и стала растаскивать вещи. Раздались выкрики, в которых отдельная часть рабочих требовала объяснения, почему не выданы деньги, и почему, несмотря на решение правительства о выдаче месячного заработка, некоторым работникам выписали только за две недели. Прибывший на завод заместитель начальника райотдела НКВД тов. Дмитров заявил, что органы НКВД во всем разберутся, деньги будут выписаны и выданы. После этого обстановка разрядилась. Директор завода Гольдберг, главный инженер Розноер, зав. столовой Соколова и сбежавший с завода работник Росинский привлекаются к ответственности. Ведется следствие». «Группа лиц из числа рабочих завода № 219 (Балашихинский район) 16.10 с. г. напала на проезжающие по шоссе Энтузиастов автомашины с эвакуированными из Москвы и начала захватывать их вещи. Группой было свалено в овраг шесть автомобилей. В рабочем поселке этого завода имеют место беспорядки, вызванные неправильными действиями администрации и нехваткой денежных знаков для выплаты зарплаты. Пом. директора завода по найму и увольнению Рыгин 16.10. нагрузив автомашину большим количеством продуктов питания, пытался уехать с заводской территории. Однако по пути был задержан и избит рабочими завода. После проведенного предварительного расследования Рыгин и пять организаторов беспорядков арестованы». «17-го октября в Бронницком районе в деревнях Никулино и Торопово на некоторых домах колхозников в 14 часов были вывешены белые флаги… В деревнях Петровское, Никулино, Свободино, Зеленое наблюдаются попытки отдельных колхозников разобрать колхозный скот, подготовленный к эвакуации». «Директор фабрики «Рот фронт» (Кировский завод города Москвы) Бузанов разрешил выдать рабочим имевшиеся на фабрике печенье и конфеты. Во время раздачи печенья и конфет между отдельными пьяными рабочими произошла драка. По прибытии на место работников милиции порядок был восстановлен». «17 октября на Ногинском заводе № 12 группа рабочих в количестве 100 человек настойчиво требовала от дирекции завода выдачи хранившихся на складе 30 тонн спирта. Опасаясь серьезных последствий, директор завода Невструев вынес решение выпустить спирт в канализацию. Ночная смена вахтерской охраны завода оставила пост и разграбила склад столовой с продовольствием, вследствие чего питание рабочих было сорвано. Группа рабочих этого же завода днем напала на ответственных работников одного из главков Наркомата боеприпасов, ехавших из Москвы по эвакуации, избила их и разграбила вещи». «16 октября 1941 года директор завода № 395 (г. Электросталь Московской области), производящего противогазы для Красной Армии, Военно-морского флота и населения, Громов К. П. без ведома районной тройки дал указание исполнителям спецмероприятий об уничтожении механическим путем (кувалдами) оборудования завода… Выведено из строя ценное оборудование в пяти цехах и центральной лаборатории на сумму около 500 тысяч руб. Приняты меры к аресту Громова». «Группа рабочих завода № 67 им. Тимошенко (Сталинский район города Москвы) в количестве шести человек 17 октября разбила стоящую у заводского склада грузовую автомашину с продуктами, предназначавшимися для эвакуированных детей. В составе группы были члены ВКП(б) Кузьминов и Грачев, кладовщик Бакалец, старший технолог цеха № 1 Атурин. С указанного завода сбежал ряд ответственных работников, в том числе: председатель завкома Затрусин, его заместитель Говоров, заместитель секретаря парткома Храмов, начальник финотдела Кристалл и начальник отдела организации труда Аврученко». «16 октября группа грузчиков и шоферов, оставленных для сбора остатков имущества эвакуированного завода № 230, взломала замки складов и похитила спирт. Силами оперсостава грабеж был приостановлен. Однако 17 октября утром та же группа людей во главе с диспетчером гаража и присоединившейся к ним толпой снова стали грабить склад. В грабеже принимали участие зам. директора завода Петров и председатель месткома. При попытке воспрепятствовать расхищению склада избиты секретарь парткома завода и представитель райкома ВКП(б). Из числа участников хищения 10 человек арестованы. Зам. директора завода Петров сбежал. Руководивший грабежом диспетчер усиленно разыскивается». «16 октября в связи с тем, что на заводе № 58 не была выдана зарплата, рабочие ходили толпами, требуя денег. Со стороны отдельных рабочих имели место выкрики «Бей коммунистов» и др. 17 октября рабочие были впущены в минированные цеха для получения зарплаты. Узнав, что они находятся в минированных цехах, рабочие подняли скандал. В 11 часов завод получил от Ростокинского РК ВКП(б) распоряжение продолжать работу, но большинство рабочих в цехах не осталось». «16 октября на фабрике «Ударница» собравшаяся толпа проломала забор и пыталась расхитить кондитерские изделия». «На заводе № 8 (Мытищенский район) около 1000 рабочих пытались проникнуть во двор. Отдельные лица при этом вели резкую контрреволюционную агитацию и требовали разминировать завод. Отправлявшийся с завода эшелон с семьями эвакуированных разграблен. Кроме того, рабочие угрожали разграбить кассу с деньгами. В 13 часов 30 минут на заводе возник пожар, в результате которого полностью уничтожен материальный склад Управления капитального строительства. Убытки от пожара составляют около 500 тысяч рублей. Ведется следствие». В результате битвы под Москвой враг был отброшен на десятки километров от столицы. Но обстановка на фронте и в тылу продолжала оставаться очень напряженной. В начале января 1942 года в Москве были снижены нормы продовольственных пайков. И уже через несколько дней, 16 января на стол высших руководителей госбезопасности и партийных органов ложится записка «О политических настроениях населения города Москвы в связи с уменьшением нормы выдачи хлеба». Судя по всему, она была подготовлена на основе агентурных сообщений и всесторонне отражала реакцию москвичей на проводимые мероприятия. «Решение партии и правительства об уменьшении нормы выдачи хлеба вполне правильное. Мы для фронта ничего не пожалеем. Обеспечим бойцов Красной Армии всем необходимым. Они проливают кровь за нас. Им труднее быть в боях, чем нам здесь в тылу. Мы проживем и на 600 грамм» (Белова — работница швейного цеха трикотажной фабрики). «Правительство говорило нам о наличии больших запасов продовольствия, а на деле получилось наоборот, приходится голодать. Нормы выдачи продуктов, объявленной по карточкам, не получишь, а если и дают, то немецкие «эрзацы» (Иванова — работница цеха № 7 завода № 509. Проверяется). «Хорошо, что убавили норму выдачи хлеба, а то многие хлеб меняли и продавали на рынке по спекулятивным ценам» (Кулакова — рабочая завода «Газоаппарат»). «Года за два до войны Советское правительство говорило, что если и начнется война, то у нас хватит хлеба и других продуктов на три года. А теперь повоевали всего полгода и начинают ухудшать продовольственное снабжение, урезать норму выдачи хлеба» (Бойков — слесарь завода «Электросвет»). «Защитники Ленинграда значительно меньше получают хлеба чем мы, москвичи, и то не унывают, а сражаются с фашистами, как львы» (Дудин — рабочий завода «Комета»). «В прошлую войну 1914–1918 гг. подобного безобразия с продовольствием не было. Все было, как в мирное время, а теперь с голоду подыхаем, хотя хвалились запасами на десять лет. Если повоюем еще полгода, то народ начнет умирать, как мухи осенью. Теперь судите, каков был «Николашка дурачок» (Афанасьев — разметчик завода № 509. Подготовляется к аресту). «Дойдет до того, что будем получать по 100 грамм на человека. Будем работать и ничего не скажем. У нас потому плохо, что в колхозах дела были очень плохи, а в газетах только хвалились. Я думаю, после войны будут индивидуальные хозяйства, а колхозов не будет» (Зачесов — завхоз 5-ой меховой фабрики. Производится расследование). «Я не против, что сократили норму, лучше пускай сократят еще на 200 грамм выдачу хлеба, только бы поскорее кончилась эта война» (Родионов — бухгалтер 5-й меховой фабрики). «Это только первое сокращение норм, а в дальнейшем нужно ожидать еще, ибо в освобожденных районах у населения ничего не осталось, а кормить их надо. Фондов нет. Кроме этого надо создать фонд на весенний сев. Все это и связано с сокращением норм отпуска хлеба» (Попова — ст. бухгалтер магазина № 19 Коминтерновского райпищеторга). Примечательна секретная справка, составленная начальником управления НКВД г. Москвы и Московской области Журавлевым для руководителей НКВД и партийных органов о реакции москвичей на первомайские торжества 1942 года. «…Международный праздник 1 Мая повсеместно прошел с большим политическим подъемом. На всех предприятиях, учреждениях, МТС, колхозах и совхозах проведены массовые митинги, на которых зачитанный исторический первомайский приказ Народного Комиссара Обороны Союза СССР товарища Сталина трудящимися был встречен с огромным воодушевлением. … Наряду с этим среди некоторой части населения отмечены отдельные отрицательные настроения и антисоветские высказывания: «1942 год может явиться годом разгрома Красной Армии. Отдадут Москву, и нам придется отсюда удирать в Иран или в Америку» (Леонов — инженер завода Мосжилстрой № 1, член ВКП(б). «В приказе товарища Сталина в отношении тыла немцев написано неправильно. Никакой разрухи у немцев нет, наоборот, у них тыл крепкий. Немецкая армия скоро начнет наступление, а наши побегут обратно. Мы не способны воевать с Германией. Наше поражение неизбежно. Конечно, мы в этом отношении ничего не теряем — при немцах жить будет лучше. Население оккупированных немцами советских районов живет хорошо» (Степанов Г. Г. — механик автобазы Наркомфина РСФСР, беспартийный). «Много говорят о том, что Германия ослабела. Но на самом деле ослабли мы, а не они. У нас нет ничего — ни хорошего вооружения, ни продовольствия для армии, армия голодает. Скоро подсохнет, и немцы опять покажут, на что они способны, и Москву вряд ли уж нам придется во второй раз удержать» (Власенков Л. Я. — кузнец завода «Водоприбор», беспартийный). «Для кого-то это праздник, а для нас — что за праздник. И отдохнуть нельзя, и поесть нечего, придется живой ложиться в яму, ведь на 300 грамм хлеба долго не протянешь» (Миняева А. Ф. — колхозница Химкинского района, беспартийная). «Хотя наши и победят немцев, все равно от наших хорошего ждать нечего, так и будем работать, не зная на кого, до самой смерти. Если бы они распустили колхозы и дали возможность крестьянину жить самостоятельно, тогда бы дело было другое — был бы хлеб у мужика и на рынке, и так народ бы не голодал» (Сизов И. П. — старший стрелочник Ленинской ж. д., беспартийный). «Все, что говорит в своем приказе Сталин, — это неправильно. Никаких успехов на фронте у нас нет. Красная Армия опять начала отступать — сдавать города и села. Немцы скоро начнут бомбить Москву, только с большей силой, чем в 1941 году» (Аксенов, — работник штаба МПВО Молотовского района, беспартийный). Увы, но и через полтора года, в ноябре 1944 в Москве не стало легче. Об этом свидетельствуют документы, составленные по результатам контроля переписки граждан для выявления реакции жителей Москвы на закрытие вещевых рынков. Конечно, читать чужие письма безнравственно. Но в годы войны понятие нравственности едва ли не полностью растворяется в страхе, жестокости, ужасе и цинизме. И люди с этим свыкаются, принимая ущемление своих гражданских прав как вынужденное и временное зло. Одной из таких мер и была перлюстрация (контроль) почтовой корреспонденции. Конечно, официально работа военной цензуры не афишировалась, но люди о ней знали. Впрочем, и политическое руководство воюющей страны можно понять. Именно через личные письма, в которых без утайки, страха и оглядки на посторонний глаз рассказывалось о житье-бытье близким друзьям и родственникам, власть могла узнавать о реальных трудностях населения всей страны и армии. И далеко не всегда эта правда жизни совпадала с приукрашенными отчетами официальных органов. Миллионы писем были тем правдивым зеркалом, в котором руководство видело отражение своих действий. Механизм перлюстрации был достаточно прост. Письма вскрывались выборочно или поток почтовой корреспонденции просматривался полностью, делались выписки по какому-либо вопросу, а затем составлялись справки, которые под грифом «Совершенно секретно» регулярно докладывались руководству. Кстати, контролерам строжайше запрещалась передавать кому бы то ни было любую информацию, полученную из писем. «Сов. секретно. Секретарю московского городского комитета ВКП(б) тов. Попову. СПЕЦСООБЩЕНИЕ Военной цензурой с 11 по 25 ноября 1944 г. зарегистрировано 158 писем, содержащих жалобы населения на запрещение ручной продажи на рынках Москвы. «Жизнь сейчас очень тяжелая и сложная. За комнату и то нечем платить. Бывало, нет денег, сейчас пойдешь на рынок и продашь какую-нибудь свою вещь. А сейчас этого не разрешают. Перед праздником стали разгонять ручную продажу на рынке. Сейчас совсем не показывайся, иначе отберут все и не отпустят. Кусок хлеба и то не купишь. А ведь Юра или же Слава не могут на 300 грамм в день пробыть. Да, становится очень тяжело. И головы не приложишь, как быть. Несчастную свою тряпку и то не продашь, чтобы купить кусок хлеба ребятам» (Ковешникова В. М. — Ковешникову B.C. п/почта 36 923 «Д»). «У нас в Москве совсем запретили ручную продажу — это очень, очень плохо. Негде купить даже табачку. Так снова станешь ленинградским дистрофиком 3-ей степени, каким я была в 1941–42 году. В настоящий момент, например, у меня нет ни кусочка мыла и я на праздники буду мурзатая, так как рынки ручной продажи ликвидированы, а в магазинах кооперации мыла не выдают. Вот и живи и дыши как хочешь» (Уткина А. М. — Уткину B.C. п/почта 27 899 «Ж»). «Рынки наши сейчас очень бедны, торговли не разрешают совсем, что способствует подорожанию. Видимо, хотят, чтобы все покупали в коммерческом магазине, а разве там можно купить, если у нас нет сахара, а только десять рублей — пойдешь на базар и купишь на один раз чаю попить. А в магазинах купить — надо иметь самое малое 100 руб., которых у меня никогда не бывает» (Филатова — Филатову А. Я. п. почта 64 074 «В»). «Милиция закрыла все рынки ручной торговли в Москве. Теперь свои лохмотки и то не можем продать. А получку получаем за две недели 40–50 руб. Как хочешь, так и живи на три кг картошки, а хлеб и паек выкупить нечем» (Громова А. И. — Акимову В. И. п. почта 05 808). «Мама совершенно обносилась. Нет ни юбок, ни кофт — все в заплатах. Она спереди закрывает юбку фартуком, который тоже в заплатах. Ломаю голову, где бы достать материала, так как все рынки в Москве разогнали, а в коммерческом магазине — не для нас, там настоящая обдираловка (Стасюк Д. Г. — Стасюку В. А. п. почта 82 670 «Т»). В ту пору трудно жилось всем. Даже студентам с их неизбывным чувством юмора и запасом энергии было не сладко. «В общежитии пятый день нет света, говорят, отключили на месяц. Пишу письмо на лекции, иначе не напишешь совсем. В институте жуткий холод, мы не можем сидеть в читальне до десяти — замерзаем. В столовой плохо. До конца месяца обеденной карточки не хватает, и сидим только на 550 гр. хлеба. Очень жалко уезжать, но не знаю, что делать» (А. Н. — Ноздрину А. Н., г. Орел). «Общежитие очень плохое: нет ни кроватей, ни матрацев, ни света, ни тепла. Я валяюсь на полу, стелю брюки, пальто и пиджак. Варить не в чем, да и нечего. В столовой питаюсь один раз в сутки, питание очень плохое: три ложки щей и две ложки картошки. Денег, чтобы что-нибудь купить, у меня нет. Вот и все мое положение» (Рожнов Н. — Рожновой М. М., г. Рузаевка). Конечно, такие письма, отправленные на фронт, не поднимали боевой дух солдат и офицеров. Поэтому военная цензура либо вымарывала негативную информацию, либо просто изымала и уничтожала письма. Сегодня публикация архивных материалов НКВД о том, что говорили москвичи, что писали своим родственникам и друзьям могут вызвать бурю возмущения. Какое право имели спецслужбы нарушать тайну переписки или вмешиваться в личную жизнь, подслушивая и подглядывая за тем, что говорят и делают люди? Даже война не может служить оправданием безнравственным методам работы спецслужб! Но в наши дни полстраны прильнуло к застеколью своих телеэкранов, не просто подглядывая и подслушивая, а рассматривая сквозь увеличивающую оптику и усиливающую радиоаппаратуру частную жизнь подопытных молодых и не очень людей в различных реалити шоу. И мало кто вспоминает, что это не только безнравственно, а просто мерзко. А кому из нас не приходилось волей-неволей слышать в автобусе или троллейбусе чужие разговоры по мобильнику? Чего только тут не узнаешь. И семейные тайны, и коммерческие секреты и даже интимные подробности личной жизни… Может быть, хотя бы это отчасти дает нам моральное право снять гриф «Совершенно секретно» с документов о том, что говорили и писали жители столицы в годы военного лихолетья более полувека назад. И не ради праздного любопытства мы публикуем в нашей книге эти архивные материалы, а чтобы глубже понять, почему в те страшные годы наш народ не только выстоял, но и победил. А еще для того, чтобы помнить… Силою света в полсвечи Необыкновенный дневник обыкновенного жителя блокадного Ленинграда Вечером 27 января 1944 года ленинградское небо осветилось тысячами разноцветных огней. За многие месяцы люди впервые радовались грохоту артиллерийской канонады — ведь это был салют в честь окончательного снятия блокады. И вот совсем недавно, более чем через полвека после окончания войны, в архивах Петербургского управления ФСБ был найден удивительный документ. Автор этой потрясающей летописи — обыкновенный ленинградский житель Николай Павлович Горшков. Все 29 блокадных месяцев день за днем (не пропустив ни одного!) он записывал трагические события из жизни осажденного города. Нет, это не были официальные сводки «Совинформбюро» или цитаты из газетных публикаций. Он записывал то, чему сам был свидетелем, что видел или слышал на улицах, во дворах и квартирах блокадного Ленинграда. Ему повезло дожить до Победы, но в декабре 1945 года его арестовали и осудили на 10 лет. Умер он в лагере 6 лет спустя. Где похоронен — неизвестно. Этот очерк написан в память о нем, в память о тысячах ленинградцев, погибших в те страшные годы. Но прежде несколько слов о самом документе и его авторе. Его дневник — шесть небольших тетрадок в клеточку, сшитых черной суровой ниткой — написан четким, легко читаемым почерком. Он был приложен к делу № 62 625 на Горшкова Николая Павловича, 1892 года рождения, уроженца Угличевского района, деревни Выползово, русского, беспартийного, старшего бухгалтера Ленинградского института легкой промышленности. Фигурант дела подозревался в совершении преступлений по ст. 58–10 ч.11 (антисоветская агитация) и 58–11 (организованная антисоветская деятельность) УК РСФСР. Но, судя по документам, дело Горшкова шло туго. Путались или отказывались от своих показаний свидетели, не признавал свою вину и сам обвиняемый. Материалы дважды отправлялись на доследование, но все же после восьми месяцев заключения Николай Павлович был осужден. Подсудимый будто знал, что дневник переживет его, и попросил приобщить свои записки к уголовному делу. Впрочем, не исключено, что он надеялся на снисхождение советской юстиции — к пережившим блокаду ленинградцам после войны все относились с сочувствием и уважением. Но дневник был обойден вниманием следователя, которого не интересовали сугубо личные записи. А зря. Дневник, составленный в дни блокадного лихолетья, когда усомниться можно было в чем угодно и в ком угодно, характеризовал автора как глубоко преданного своей Родине человека, твердо убежденного в победе над врагом. Но следователя это интересовало меньше всего. Мне известна фамилия этого человека, но я просто не хочу ее называть. Был ли он фронтовикам, прошедшим войну, или отсиживался где-то по глубоким тылам — не знаю. Ясно одно — о блокадном Ленинграде он мало что знал. Ему не ведом ни вкус столярного клея, который варили и жевали в самую голодную первую зиму, ни дурманящий запах 150 граммов блокадного хлеба с опилками пополам, который нужно было разделить на весь день, ведь ничего другого просто не было. Не слышал он и об умерших от голода малышах, которых матери прятали в укромных уголках, чтобы как можно дольше получать на мертвую душу продовольственную карточку и хоть как-то поддерживать тех своих ребятишек, в ком еще не угасла жизнь. Нет, этого следователь не знал. Иначе совесть, совесть человека, знакомого с лишениями войны, не позволила бы ему осудить автора блокадных записок Николая Горшкова. Первая и, наверное, самая короткая пометка дневника была сделана 4 сентября 1941 года, когда на Ленинград упали первые снаряды: «В Волковой дер. Около «Кр. Нефтяника» разрушения и пожар». Последняя запись датирована 31 января 1944 года, спустя четыре дня после полного освобождения города. Всего в дневнике 880 записей — 880 дней трагедий, голода, смерти. Даже в самую суровую зиму 1941–1942 годов, когда от голода, мороза и бомбежек за сутки умирало до тысячи (а может быть, и больше) человек, Николай Петрович усаживался вечерами на кухне, окно которой выходило в глухой Литовский двор, и… «Настоящие записки пишутся при свете самодельной лампочки-мигалки силою света не более 1/2 свечи. Лампочка состоит из стеклянной аптекарской баночки на 50 грамм, сквозь пробку которой проходит трубочка из металла, в которую продет фитилек». Удивителен принцип, положенный в основу записей. Автор обходит стороной все личные проблемы. Здесь нет рассказов о том, как он варил столярный клей, ел дуранду, пух с голода, жег в «буржуйке» мебель и книги. Невероятно, но в дневнике ни разу не употребляется местоимение «я»! Зато феноменальна пунктуальность этих записей. Автор словно понимает, что каждый прожитый им день блокады — это день, принадлежащий Истории. Конечно, не ведал он о стратегических замыслах воюющих армий, но все, что способен увидеть и услышать самый обыкновенный «маленький» человек, с удивительной точностью и педантичностью бухгалтера заносилось в дневник. А еще в нем много простых и безыскусных описаний погоды. Но это не лирические зарисовки скучающего горожанина. Густую низкую облачность, глухую безлунную ночь или ясный солнечный день автор, как и любой житель осажденного города, связывал с вероятностью авианалетов и воздушных бомбардировок. 20 октября 1941 года. «…около 17 часов дня была сброшена врагом фугасная бомба большой силы. Упала она в реку Мойку около музея-квартиры A.C. Пушкина (дом 12). Взрывом подняло массу воды и грязи, вблизи стоящих домов вырвало оконные рамы и двери взрывной волной. Ночь была темная, и ночного налета не было». Сегодня, проходя по набережной Мойки у дома 12, даже трудно представить, как здесь рвались фугасы. И уйди та бомба на несколько метров в сторону, не осталось бы этого адреса, дорогого сердцу любого россиянина. Но кто об этом помнит сейчас. 12 ноября 1941 года. «…Шестой налет (за эти сутки) в 1 ч. 50 мин. до 2 ч. 15 мин. ночи и с 2 ч. 30 мин. до 3 ч. 08 мин. Вместе с этим враг обстрелял город тяжелыми снарядами, слышны были сильные разрывы, так что дребезжали стекла в окнах. Ночь была очень беспокойная. На небе светили звезды и большой серп луны». Не знаю, стал ли этот день самым напряженным по количеству бомбежек, но ведь кроме авианалетов были еще и постоянные артиллерийские удары. И если днем люди еще находили в себе силы по несколько раз спускаться в бомбоубежище, то ночью многие на свой страх и риск оставались в домах. Но ведь были еще и ночные дежурства на крышах, когда, изнемогая от усталости и голода, собрав всю волю в кулак и победив страх, горожане боролись с вражескими зажигательными бомбами. 21 декабря 1941 года. «…фугасные бомбы враг сбрасывает куда попало, а надежных укрытий вообще в городе очень мало, а имеющиеся бомбоубежища в жилых домах — в подвалах — от прямого попадания тяжелых бомб не спасают и всех находящихся заваливает рухнувшими стенами и еще затапливает водой от лопнувшего водопровода… Город мертвеет. Эл. света в домах нет. Водопровод едва подает воду до второго этажа. Трамваи с большими перерывами ходят только на некоторых и то измененных маршрутах… Идя пешком от Новокаменного моста по обводному каналу до Международного проспекта, в течение 25 минут встретил 57 покойников, которых везли на Волково кладбище». Я долго не мог понять, как можно вот так просто, безыскусно и как бы отстраненно писать о трагедии целого города? Неужели и к смерти можно привыкнуть, очерстветь душой? Вряд ли. И лишь перечитывая недавно древнерусскую литературу, вдруг увидел, что таким же отстраненным был стиль монахов-летописцев. Не для себя они писали, а в назидание потомкам, твердо зная, что без прошлого нет настоящего, а без настоящего — будущего. Поэтому все личное оставалось в себе. Вечности доверялось только главное. Помните, у Нестора в «Повести временных лет: «Пришли иноплеменники на русскую землю…» И в этом смысле дневник Николая Горшкова не уникален. Ленинград, а затем и весь мир был потрясен, прочитав блокадный дневник Тани Савичевой. В коротких строчках девочка писала о смерти своих близких. Последняя запись: «Умерли все». Не дожила до победы и сама Таня. 12 января 1942 года. «Лютый мороз 33 с ветром. Все замерзло, кругом картина заледенелого умирающего города. В большинстве домов воды нет совсем. Всюду встречаются вылитые и выброшенные нечистоты, в особенности во дворах… Все чаще и чаще случаи бандитизма — отнимают из рук хлебные и продуктовые карточки, сумочки и пакеты у выходящих из булочных и магазинов. Продуктов все нет и нет. Голод…» Конечно, в ту пору в газетах об этом не писали. Говорили о мужестве, стойкости, героизме. Но ведь и параша была на улицах, и вонь, и нечистоты, и бандитизм, и воровство. И мужество людей, переживших на этом фоне и мороз, и голод, и смерть, не стало менее значимым. Наоборот. Жить в невыносимых условиях, преодолеть такие испытания и не опуститься до животного инстинкта самосохранения за счет таких же, как ты, но только более слабых — это ли не есть настоящее мужество?! 1 февраля 1942 года. «… На толкучке у рынка (Кузнечного) идет обменный торг и спекуляция. На хлеб меняют все, что хотите. На деньги купить что-либо очень трудно. Папиросы «Беломор» — до 60 руб. Пачка табаку 100 гр. — от 300 до 400 гр. хлеба. Хлеб на деньги редко — 40 руб. за кусочек около 100 гр. Дорогие безделушки, статуэтки, посуда идут за бесценок, за кусочек хлеба от 100 до 200 гр…» Ни деньги, ни украшения — только хлеб. Вот истинная мера ценности в осажденном городе. Конечно, сейчас времена другие, и деньги уже не те. И дети не то что хлебом — уже тортами бросаются на школьных чаепитиях — сам это не однажды видел. Зато безделушки теперь в цене. А вот оставшуюся после обеда горбушку уже никто в чистое белое полотенце бережно не заворачивает. В мусорное ведро выбросить легче. 4 февраля 1942 года. «… в уголовном розыске видел двенадцать человек арестованных женщин, пойманных с поличным и обвиненных в людоедстве. Одна женщина говорила, что когда муж ее, умирая, потерял сознание, то она отрезала ему часть тела от ноги, чтобы сделать варево и накормить голодных детей, также умиравших, и себя, уже совершенно отчаявшуюся и обессиленную. Другая говорила, что она отрезала часть от трупа на улице замерзшего от голода, но ее поймали на месте преступления. Сознавая свою вину, плачут и сокрушаются, уверенные, что их приговорят к расстрелу. Все это слишком ужасно… О случаях людоедства в городе говорят открыто, без стеснения…» Да, судя по всему, всех этих женщин расстреляли по суровым законам военного времени. И это тоже страшная правда жизни, о которой предпочитают не говорить вслух. После публикации отрывков из дневника Николая Павловича Горшкова в «Парламентской газете», из Санкт-Петербурга мне пришло письмо от ветерана-блокадника. Он рассказывал о фактах еще более страшных. С каждым годом становится все меньше людей, переживших эти ужасы. Они уходят, а вместе с ними уходит и память. Впрочем, они и при жизни-то не любили об этом говорить. И все же такое забывать нельзя. Нельзя хотя бы потому, что б это не повторилось вновь. 5 февраля 1942 года. «…В городе идет массовая эвакуация населения. Не занятые работой люди… могут записаться на эвакуацию в райсоветах в особ, комиссиях и выехать из города с багажом 35 кг на человека. Поездом едут с Финляндского вокзала до Ладожского озера, а там на автомашинах по льду до ж. д. станции (Волхов), оттуда уже поездом вглубь страны… Сообщают, что в последние дни уходит до 4-х поездов с эвакуированными, примерно от 2-х до 3-х тысяч человек в каждом…. Многие устраиваются ехать на автомашинах, доставляющих продукты и грузы с того берега Ладожского озера и возвращающихся из города порожняком вновь за продуктами. Предположительно, на автомашинах уезжают от 1 до 3 тысяч человек в день. Всего за сутки при благоприятной погоде разными путями уезжают из города до 15 тысяч человек. Да, как говорят, в иные дни столько же умирают от истощения…» Еще совсем недавно приходилось слышать, что власть бросила окруженный город на произвол судьбы. Чушь, да и только. Блокадный дневник Николая Горшкова полностью опровергает эти домыслы. И предприятия работали, и продукты по Ладоге доставляли, и обессилевших людей вывозили. Конечно, ошибки были, просчеты, упущения. Но, не дай Бог, случись нечто подобное сейчас, — справились бы мы? Сейчас мирное время, и то каждый год Россия теряет по миллиону своих граждан. 28 апреля 1942 года. «Легкая облачность. Дует холодный ветерок. Наши самолеты с 5 ч. утра патрулируют над городом. В 12 ч. 35 мин. воздушная тревога. Отбой дан в 13 ч. 10 мин. Самолеты врага в город не пропущены. В городе идет выдача по продкарточкам дополнительных продуктов питания к первомайским праздникам: Чай. Рабоч(им) 25 гр., служ(ащим) 25 гр., иждивенцам) 25 гр., детям — 25 гр. Сухофрукты. Рабоч. 150 гр., служ. 150 гр., иждив. 150 гр., детям 150 гр. Клюква. Рабоч. — , служ. 150 гр., ижд. 150 гр., детям 150 гр. Крахмал. Рабоч —, служ —, ижд. — , детям 100 гр. Пиво. Рабоч. 1,5 л., служ 1,5 л., ижд. 0,5 л., детям —. Сол. рыба. Рабоч. 500 гр., служ. 400 гр., ижд. 75 гр., детям 100 гр. Сыр. Рабоч. 100 гр., служ. 75 гр., ижд. 75 гр., детям 100 гр. Какао с молоком. Детям на 2 табл. (50 гр.) Табак. Рабоч. 50 гр., служ. 50 гр., ижд. — , детям —. Водка или виногр. вино. Рабоч. 0,5 л., служ. 0,5 л., ижд. 0,25 л., детям —. Всюду на улицах и во дворах идет последняя уборка мусора. Город принял опрятный вид. Ночь прошла спокойно». Именно первомайскими праздниками закончилась первая, самая страшная блокадная зима. Но впереди были еще долгие месяцы тяжелейших испытаний и 643 дневниковые записи. Но город выстоял, выстоял и победил. Из материалов уголовного дела Николая Горшкова стало известно, что в 1920 году у него родился сын Игорь. В годы войны он учился в Военно-воздушной академии им. Можайского, в январе 1944 года принимал участие в снятии блокады. Сотрудники Питерского ФСБ разыскали этого человека. Сейчас Игорь Николаевич на пенсии. Но самое удивительное в том, что проживал он в том же самом доме на Лиговке, в той же квартире № 6, где его отец писал свою блокадную летопись. Сын ничего не знал о дневнике и даже не подозревал о его существовании. Трепетно и осторожно листал он пожелтевшие тетрадные листочки, и пальцы его дрожали. А за кухонным окном был все тот же тесный петербургский дворик, в котором мало что изменилось со времен войны. Постскриптум. Сейчас блокадный дневник находится в музее обороны Ленинграда. Туда его передали сотрудники Управления ФСБ Российской Федерации по Санкт-Петербургу и Ленинградской области. Сам Николай Павлович Горшков реабилитирован. Пространство жизни, творчества и славы У знаменитого российского конструктора оружия МЛ. Калашникова именно в первые месяцы войны родилась идея создать легкое стрелковое оружие нового поколения — лучший в мире автомат АК-47. К великому счастью, сегодня узнать об этом уникальном человеке, которого на современном новоязе величают не иначе как «главным российским брэндом», можно не только из архивных документов. Лучше всего просто прогуляться вместе с ним по уникальному музею, который создан нашим государством в честь этого человека еще при его жизни, и послушать незамысловатый и удивительный рассказ. Михаил Тимофеевич Калашников — фигура для России не просто символическая. Разменяв девятый десяток (сейчас ему 86 лет), он вместе со своей страной пережил нищету и достаток, взлеты и неудачи, гордость и боль, трагедию, неизвестность и славу Его судьба стянула в тугой узел десятки крайностей и сотни закономерностей, тысячи случайностей и одну, но главную цель всей жизни. Он раз пять мог погибнуть, но провидение словно оберегало его. И он создал то, о чем мечтал сам и что ждали от него другие — простое, удобное и надежное оружие для защиты Родины. И без ложной скромности, лукавства и пафоса дал ему свое имя — «7,62-мм автомат Калашникова образца 1947 года». Французская газета «Либерасьон» назвала АК-47 «главнейшим изобретением XX века». С тех пор ни одна большая или малая война, произошедшая на земле, не обошлась без автомата Калашникова. С помощью этого оружия получили свободу и независимость многие страны, а изображение АК-47 украсило гербы и флаги нескольких государств. На сегодняшний день в мире изготовлено около 100 миллионов экземпляров АК различных модификаций. Количественные показатели американской автоматической винтовки М-16 Стоунера, занимающей вторую позицию в ружейной табели о рангах, не идут ни в какое сравнение — всего 12 миллионов. Сейчас автомат Калашникова используется армиями 82 государств, а его производством заняты 14 стран. С декабря 2005 года 18 автоматов с личной подписью конструктора и 3 штык-ножа переданы Михаилом Тимофеевичем в дар Оружейной палате Московского Кремля. И что бы ни говорили о нашей стране, во всем мире Россия XX века ассоциируется с двумя именами, которые стали нашим символом, — Юрий Гагарин и Михаил Калашников. В это трудно поверить, но Михаил был предпоследним ребенком в крестьянской семье, где родилось… 18 детей. Правда, десять ребятишек умерли еще в младенчестве. Жизнь в далеком алтайском селе Курья была не из легких, особенно после кубанской станицы Отрадная, откуда были родом Калашниковы. Сказались и трудности переезда его родителей — Тимофея Александровича и Александры Фроловны, которые в 1910 году вместе с тремя миллионами переселенцев отправились в ходе столыпинской реформы из губерний средней России за Урал и в Сибирь. Миша рос слабым, болезненным ребенком. Однажды он сильно захворал, а потом с ним случилось то, что нынешние врачи назвали бы комой. Но в богом забытой Курье доктора не было, и родители посчитали, что малыш умер. Погоревали, поплакали, а потом позвали местного дьячка — отпеть новопреставившегося, да соседа-плотника — маленький гробик смастерить… — Будто сквозь сон услышал я стук топора и разговоры родителей о кладбище, — вспоминал позднее Михаил Тимофеевич. — Испугался сильно, попытался крикнуть и открыл глаза. На мое счастье рядом оказался кто-то из взрослых. «Батюшки, да жив, жив Мишутка-то…» Ну, а потом дело пошло на поправку. Домашние его любили, но не баловали. Да и наказывали крепко, если было за что. Со слов матери знает он семейное предание. Говорили ему, будто в рубашке он родился. И прятали ту рубашку в красном углу за иконой. Вот однажды и разобрало мальца любопытство — что за рубашка такая? Снял икону, полез посмотреть… Конечно, ничего не нашел, а вечером получил от отца изрядную трепку. Как и все в доме, он с младых ногтей помогал матери по домашнему хозяйству, потом и отцу на пашне. По слабости и малолетству работу ему давали не самую тяжелую — скотину пасти, домашнюю птицу накормить, позднее стали посылать в поле. Но и здесь не обходилось без казусов. Пару раз он засыпал и падал с лошади. Хорошо, кобылка была спокойной. Тут же останавливалась, поэтому ни под борону мальчишка, ни под плуг не угодил. Соленым потом и собственным трудом от зари до зари сколотили Калашниковы на алтайских землях крепкое хозяйство. Имели ручную молотилку, коров, лошадь, мелкую скотину, домашнюю птицу. Но пришел тридцатый год, а с ним и раскулачивание. Отобрали все, что можно, а большую семью отправили еще дальше в Сибирь — в деревню Нижняя Моховая. В первую же зиму умер отец. Морозы тогда стояли лютые. Несколько дней покойник в доме лежал — не могли могилу выкопать, похоронить. Как бы ни тяжело жилось, школу Михаил не бросал, да и учился с удовольствием. Но по всеобщей бедности бумаги не было. Вот и придумали: тетрадки из бересты делать. Выбирали ствол побелее да поглаже, вырезали ножом из коры странички сантиметров десять на двадцать, и сшивали их по несколько штук вместе. Вот такая «берестяная грамота» получалась. Любимые предметы — физика, геометрия, литература. Механика тоже нравилась — все домашние инструменты до последнего винтика разбирал, потом вновь собирал — и ничего, работали. С оружием тоже познакомился, когда пацаном был. Без охочего промысла в Сибири не житье. Вот и Михаил со старенькой берданкой в лес ходил. А однажды дружок его — Гаврилка — нашел у себя дома сломанный браунинг. Видать, еще с Гражданской войны завалялся. Показал находку Михаилу, да заодно посетовал — жалко, мол, что не стреляет. Вот тут-то судьба и взглянула на будущего оружейного конструктора завораживающим черным зрачком дульного среза пистолета. Выпросил Михаил у друга браунинг, разобрал, его, смазал, собрал. Одним словом — починил. И на всякий случай в тайник спрятал. Но по деревне уже нехороший слушок пробежал, до ушей участкового милиционера докатился… Арестовали подростка по подозрению в незаконном хранении оружия, в местную кутузку под замок посадили. Но через два дня выпустили, поскольку в доме ничего не нашли, а сам Михаил ни в чем не признался. Знал бы тот милиционер, кого в тюрьму хотел упрятать… Однако и сам Калашников о своем будущем еще не догадывался. Но от греха подальше ушел из села. В большую и новую для себя жизнь вступил. В Казахстан подался. Уходил зимой, по дороге едва не замерз, но добрался до станции Матай, что на Турксибе. Здесь и остался. Поначалу взяли его учеником, а вскоре грамотный и башковитый парень, хоть и росточку невеликого, зато из породы тех, у кого голова светлая, да руки золотые, на работу в учетчики попал, а вскоре его в политотдел перевели. В сентябре 1938 года Михаила призвали в Рабоче-крестьянскую Красную Армию. Служить пришлось в Киевском особом военном округе. В городе Стрый Львовской области Михаил окончил школу младших командиров, получил специальность механика-водителя танка. Здесь, в окружении боевой техники развернулся технический талант двадцатилетнего парня. Он разработал приспособление для повышения эффективности стрельбы из пистолета «ТТ», создал счетчик моторесурса двигателей танков и инерционный регистратор фактического количества выстрелов из танковой пушки. За свою конструкторскую работу он получил первую награду — часы, которые ему лично вручил командующий Киевским округом Георгий Жуков. Не осталось забытым и увлечение литературой. Калашников пишет стихи и даже участвует в конкурсе, который проводился киевской газетой «Красная Армия». Патриотические вирши молодого солдата оценили в редакции и в апреле 1940 года даже опубликовали в одном из номеров. — Я мог бы стать поэтом, танкистом, железнодорожником, но стал конструктором стрелкового оружия и горжусь этим, — отметил Михаил Калашников. — И это неправда, что музы молчат, когда говорят орудия. В моей жизни получился дуэт, и, судя по всему, неплохой. Но все это будет потом. А пока старшего сержанта Калашникова направляют в Ленинград на завод имени Ворошилова для изготовления и войсковых испытаний счетчика моторесурсов. Шел апрель 1941 года. О начале войны он узнал под Харьковом, где находился, возвращаясь из очередной командировки. Совершенно случайно встретил эшелон со своими однополчанами, которые, получив новые танки, двигались в сторону фронта. Так Михаил влился в действующую армию и стал командиром танка «Т-34». С середины августа воевал на Брянском направлении уже командиром танкового взвода. Осенью, в одном из боев в его танк попал вражеский снаряд. Михаил был контужен и тяжело ранен осколками брони — левая рука почти не действовала. Две недели вместе с боевыми товарищами, также получившими ранения, старший сержант Калашников пробирался на санитарной машине к линии фронта по оккупированной фашистами территории. Однажды ночью подъехали к какой-то деревне. Калашников вместе с товарищем пошел выяснить, есть ли там немцы. Из вооружения — пистолет да винтовка. Когда вышли к околице, за спиной, там, где оставили машину, услышали частую автоматную стрельбу и редкие винтовочные выстрелы. Страшную картину увидели бойцы, когда вернулись из разведки. Изуродованная машина с красным крестом и трупы солдат, расстрелянных фашистами почти в упор. В живых не осталось никого. Со своими трехлинейками раненые бойцы даже сопротивления не смогли толком оказать. Вот тогда Калашников и понял то преимущество, которое в ближнем бою имеет автоматическое оружие. — У автоматов в Советском Союзе была трудная судьба, — говорит Михаил Тимофеевич. — Первый в мире автомат был создан в России еще в 1916 году, а пистолет-пулемет — в том же году в Италии. Но в СССР такое оружие с большим расходом патронов считали оружием богатых империалистов. Советский боец должен экономить боеприпасы, стрелять из винтовки редко, да метко. Да и прицельная дальность у трехлинейки побольше… Лишь финская война доказала, что в ближнем бою автоматическому оружию нет альтернативы. Тем не менее пистолет-пулемет Дегтярева до войны вообще сняли с производства. Тот эпизод на всю жизнь врезался в память молодому бойцу. Находясь в госпитале, он начал работать над чертежами пистолета-пулемета. Помогал ему сосед по палате — раненый лейтенант-десантник, который хорошо разбирался в системах стрелкового оружия, знал все плюсы и минусы и наших ППШ, немецких пистолетов-пулеметов МП-40. В январе 1942 года военраненого Калашникова отправили из елецкого госпиталя домой в шестимесячный отпуск на поправку. Но до родных он так и не добрался. Прибыл на станцию Матай, где с разрешения начальства и с помощью друзей за три месяца создал в железнодорожных мастерских первый образец пистолета-пулемета. Здесь же, наделав много шума своей стрельбой, провел и первые испытания. Со своим детищем молодой конструктор поехал в Алма-Ату По направлению ЦК Компартии Казахстана его направили на работу в эвакуированный сюда Московский авиационный институт. Здесь он разработал и изготовил свой второй образец пистолета-пулемета, который отправили на экспертизу в Самарканд, куда в то время была эвакуирована Артиллерийская академия имени Ф. Э. Дзержинского. Конечно, в серию опытный образец запущен не был — уж слишком он оказался сырой. Но выдающийся ученый-теоретик стрелкового оружия генерал Анатолий Аркадиевич Благонравов разглядел в невысокого роста 22-летнем старшем сержанте огромный талант оружейного конструктора. Из архивных документов. Военному Совету Средне-Азиатского военного округа. В артиллерийскую Академию старшим сержантом тов. М. Т. Калашниковым был предъявлен на отзыв образец пистолета-пулемета, сконструированный и сделанный им за время отпуска, предоставленного после ранения. Хотя сам образец по сложности и отступлениям от принятых тактико-технических требований не является таким, который можно было бы рекомендовать для принятия на вооружение, однако исключительная изобретательность, большая энергия и труд, вложенный в это дело, и оригинальность решения ряда технических вопросов заставляют смотреть на товарища М. Т. Калашникова, как на талантливого самоучку, которому желательно дать возможность технического образования. Несомненно, из него может выработаться хороший конструктор, если его направить по надлежащей дороге. Считаю возможным за разработку образца премировать тов. М. Т. Калашникова и направить его на техническую учебу. Заслуженный деятель науки и техники, профессор, доктор технических наук, генерал-майор артиллерии A.A. Благонравов. Так в 1942 году Калашников направляется для дальнейшего прохождения службы на Центральный научно-исследовательский полигон стрелкового оружия Главного Артиллерийского управления РККА. Здесь в 1944 году он создает опытный образец самозарядного карабина. Именно устройство его основных узлов и стало основой будущего автомата. Тем временем война доказала не только плюсы, но и минусы пистолета-пулемета. И прежде всего — его небольшую дальность стрельбы. В 1943 году немецкий конструктор Хуго Шмайссер разработал для вермахта штурмовую автоматическую винтовку МП-43 под патрон промежуточного типа. Он был меньше винтовочного, но больше пистолетного. В 1944 году аналогичный патрон появился и в Советском Союзе. Тогда же был объявлен конкурс на создание нового автоматического оружия под этот боеприпас. В нашей стране оно получило название автомат. Для середины XX века он стал оружием нового поколения и до настоящего времени нет ничего, что смогло бы его заменить. Конкурс длился более трех лет — с 1944 по 1947 год. До сих пор ходят слухи, что Калашников будто бы сымитировал свой автомат с немецкой штурмовой винтовки — уж больно они похожи по внешнему виду. Но ближайшее рассмотрение опровергает этот вымысел. Отличается механика, калибр, способ разборки, многие конструктивные особенности. Взять хотя бы затвор. У МП-43 он слева, у АК — справа. Автомат Калашникова более совершенен и по тактико-техническим характеристикам. А похожий внешний вид доказывает лишь ту истину, что при разработке принципиально нового типа легкого стрелкового оружия конструкторская мысль в разных странах работала в одном направлении. Кстати, и в СССР, все четыре автомата, представленных на конкурс, очень похожи друг на друга. И все же без помощи германской техники не обошлось. Практически все чертежи АК и его последующих моделей конструктор сделал на трофейной чертежной доске из Германии «Кульман патент». Свою разработку Михаил Калашников представил уже в 1945 году. Конкуренты были сильные — Дегтярев, Симонов, Судаев, Вулкин, Дементьев. Но к финалу признанные мэтры легкого стрелкового оружия Дегтярев и Симонов сняли свои образцы с конкурса, а Калашников доработал и усовершенствовал свою конструкцию, добившись надежности, простоты и удобства. Благодаря этим качествам АК-47 одержал блистательную победу и в 1949 году был принят на вооружение Советской Армии. Тогда это оружие считалось секретным. После стрельбы солдаты собирали все гильзы, а сам автомат носили только в чехлах. Опытный образец АК был сделан в Коврове, но первая партия была выпущена в 1948 году в Ижевске. На следующий год сюда приезжает и сам конструктор. Тогда же его, глубоко засекреченного специалиста, отметили Государственной (Сталинской) премией, вместе с которой он получил автомобиль «Победа», стоивший по тем временам баснословные деньги — 16 тысяч рублей. Вспоминая об этом, Михаил Тимофеевич любит рассказывать историю о том, как «отец народов» сам осматривал первую послевоенную советскую легковушку. Тогда у нее еще не было названия — выбирали между «Родиной» и «Победой». «Ну, и за сколько же вы будете продавать свою «Родину»? — поинтересовался Сталин у заводчан. Конфуз дополнила и фуражка, которая слетела с головы вождя, когда он садился в машину. После этого крышу салона чуть-чуть приподняли, а машину назвали «Победой». «И все-таки это еще не «Победа», — усмехнулся Сталин, попыхивая трубкой. Но название оставил. — Когда я приехал в Ижевск, улицы были совершенно пустынны. Машину ставь хоть посередине, — рассказывает Михаил Тимофеевич. — Рядом с городом — взлетно-посадочная полоса местного аэродрома. Теперь это одна из улиц Ижевска. Да, машин в ту пору в городе не было, а вот крупного рогатого скота — много. Однажды молодой и не очень опытный водитель попал на своей «Победе» в самый центр стада. — Я уже гудеть устал, а коровы — ноль внимания. Вдруг одному быку что-то не понравилось в моей машине, и он, налив кровью глаза, грозно двинулся на мою «Победу». С тех пор на капоте остался след его рога, — смеется Михаил Тимофеевич. С «Ижмашем» связана вся последующая судьба Калашникова. Здесь создавались и пускались в серию новые модели автоматов и пулеметов (всего на основе АК было сделано до полутора сотен различных модификаций). Были неудачи — отказались запустить в серию специально изготовленный для пограничников автомат с прикладом, рукояткой и цевьем из зеленой пластмассы — дорогое, мол, удовольствие. Были и неожиданные триумфы. Конструктором Владимировым для армии разрабатывался единый пулемет. Но работы затягивались, и в духе конкурентной борьбы Калашникову поручили сделать свою модель. За три месяца им была разработана своя конструкция пулемета. На сравнительных испытаниях стало очевидным, что пулемет Владимирова отстает по многим позициям, и в конце 60-х на вооружение был принят образец Ижевского завода. В середине 60-х годов ему поручают задание разработать новое семейство стрелкового вооружения под патрон калибра 5,45 мм. Должна была увеличиться кучность стрельбы, поражающая сила пули. Но конструктор столкнулся с серьезными проблемами. Увеличивался износ ствола и нарезов, бывали случаи рикошета даже от травы, к тому же стрельба сильно действовала на слух автоматчика. Михаил Тимофеевич справился с решением всех этих задач за счет хромирования ствола и других новшеств. В середине 70-х годов новое семейство легкого стрелкового оружия поступило в Вооруженные силы страны под индексом АК-74. В связи с этим конструктор не без грусти рассказывает историю, как, находясь в КНР, он участвовал в испытаниях АК-74 китайского производства. Стрельба велась очень интенсивно, и вскоре он почувствовал, как резко теряет слух. К сожалению, ни китайская, ни российская медицина не смогли оказать реальной помощи… Случилась и еще одна, куда более страшная трагедия. В 1980 году его дочь Наташа ехала в аэропорт. Уже на выезде из Ижевска произошло ДТП, в результате которого дочь погибла. С тех пор Михаил Тимофеевич не любит ездить по этой дороге, да и вообще, самолету предпочитает поезд. Но жизнь продолжается. На «Ижмаше» работает его старший сын — конструктор специального оружия, активно помогает отцу старшая дочь и внук. С конца 80-х годов, когда в стране началась эпоха гласности, имя конструктора было рассекречено. Тогда-то мы и узнали, что он дважды Герой Социалистического Труда, а еще в 1971 году ему по совокупности исследовательско-конструкторских работ и изобретений без защиты диссертации была присуждена ученая степень доктора технических наук. С тех пор он стал выезжать за границу, на него обрушился вал международных наград и почетных регалий. В 1994 году ему присваивают воинское звание генерал-майор, а еще через пять лет — генерал-лейтенант. За год до этого он — кавалер Ордена Святого апостола Андрея Первозванного. За всю трехсотлетнюю историю этого ордена им были награждены не более 600 человек. — Михаил Тимофеевич, а вам не обидно, что в наш меркантильный XXI век вы не стали миллионером? Создатель американской автоматической винтовки М-16 Стоунер сказочно разбогател, получая всего по одному доллару с каждого изготовленного ствола… — Я был бы богаче, если бы получал с каждого ствола хотя бы по гривеннику, тем более, что в мое время доллар стоил всего 68 копеек. Но не все в жизни измеряется деньгами. У меня другие приоритеты. Ну скажите, кому из конструкторов-оружейников еще при жизни соорудили такой роскошный музей? А бюст, который в два раза больше меня — его установили на моей родине в Алтайском крае… Или бронзовый памятник, который встречает посетителей у входа в этот музей. А поздравление Президента страны, который специально приехал на мой юбилей. Вот оно — настоящее богатство… Действительно, президенты нашей страны с огромным уважением относятся к Михаилу Тимофеевичу. Вот лишь последний пример. Программа Владимира Путина во время одной из его поездок в Ижевск была расписана по секундам. К сожалению, протоколом главы государства посещение музея Калашникова было вычеркнуто из программы визита. Но когда кортеж черных лимузинов проезжал мимо, президент Удмуртии Александр Волков обратился к Владимиру Путину. — Смотрите, вон Михаил Тимофеевич в свой музей идет. — Давайте-ка, разворачиваемся, — коротко скомандовал президент России. — Едем к Калашникову. Так состоялась незапланированная встреча Владимира Путина и Михаила Калашникова. Знаменитый оружейник подарил Президенту свою только что вышедшую книгу «Траектория судьбы». — По подсчетам правозащитной организации «Компания за контроль над вооружениями» уже в нынешнем столетии жертвой стрелкового оружия стал один миллион человек. Автомат Калашникова приравняли к оружию массового поражения. И в гибели этих людей обвиняют вас — создателя всемирно известного автомата. Не испытываете ли вы чувство вины за эти жертвы? — Свой автомат я создал не как орудие насилия и убийства, а как инструмент защиты своей страны. Мне пришлось воевать, пережить смерть друзей и близких, я сам был тяжело ранен. И мне понятна боль утраты павших в бою товарищей. Но с чем сравнить трагедию гибели от рук террористов ни в чем не повинных людей?! Не знаю, стоит ли обвинять Альфреда Нобеля, который сделал величайшее открытие — изобрел динамит. Но волей политиков это изобретение принесло смерть миллионам жителей нашей планеты. Трагедия повторилась и с расщеплением атомного ядра. Так что не конструктор виноват, что оружие стреляет… Да, мне больно осознавать, что многие жертвы стали результатом применения сконструированного мною автомата. И я готов на коленях просить прощения у этих людей. Но в еще большей мере виноваты бандиты, террористы и недальновидные политики, которые используют оружие не в целях защиты, а для уничтожения ни в чем не повинных людей. С другой стороны — мне приходит много писем, где авторы рассказывают о том, как автомат Калашникова спасал жизнь многим людям. Министр обороны Мозамбика рассказал мне, что они отвоевали свободу благодаря моему оружию. Вернувшись домой, многие солдаты дали своим сыновьям имя Калаш. Какой же конструктор не был бы счастлив услышать такие слова?! Я хочу верить, что это оружие будет всегда стоять на страже мира, безопасности, чести и справедливости. И пусть каждый, кто берет в руки мой автомат, помнит старинную заповедь, которую чеканили на лезвиях мечей русских богатырей: без нужды не вынимай, без славы не вкладывай. — А что же такое контрафактное оружие, о котором сейчас так много говорят и пишут? — Это подделки, которые выпускаются по схеме, придуманной в другой стране, другим человеком. Такое оружие делают по чертежам, составленным с натуры. То есть с деталей украденного, трофейного или купленного оружия. Иногда его готовят по чертежам, также приобретенным незаконным путем. Есть и другая ситуация. В свое время Советский Союз выдал 18 странам лицензии на производство АК. Производства создавались с помощью наших специалистов, по соответствующим технологиям и чертежам. И качество этого оружия было хорошим, хотя и уступало по прочности и ресурсу, поскольку наша сталь — самая лучшая. Но сейчас все эти соглашения просрочены и не имеют юридической силы. Тем не менее 11 государств продолжают производить и продавать различные модификации АК. В последнее время к ним прибавились страны, которые используют в выпускаемом оружии технические наработки АК, что также сомнительно с точки зрения закона, поскольку нарушает авторское право изобретателя. Таким образом, сейчас в мире лишь 10–12 процентов выпускаемых АК и его модификаций изготавливаются законно. Все остальное — пиратские копии. Я уже полсотни раз выезжал за границу на различные выставки, где видел много своих автоматов. Беру его в руки, а клейма-то на нем не наши. Значит, это подделка. В последние годы новое веяние. Одевают на автомат новую «шубу», а начинка-то остается от АК-47. Но воспроизвести наши параметры они не могут. В хорде сравнительных стрельб подделки уступают оригиналам практически по всем позициям. Сталь хуже, технологии отсталые. Многие поддельные образцы — это вообще оружие одноразового использования. Отстрелял пару-тройку рожков — и выбрасывай весь автомат. У них есть только один, да и то сомнительный плюс — бросовая цена. — Только что в Нью-Йорке завершилась конференция ООН по контролю за производством и распространением легкого стрелкового оружия. Но по сути она вылилась в требование запретить автомат Калашникова. — И немудрено. Практически все западные СМИ подталкивают меня к заявлениям о полном запрете на производство и продажу легкого стрелкового оружия. Я прекрасно понимаю, чем это вызвано. На сегодняшний день 80 процентов автоматного арсенала мира составляют различные модификации АК. Его называют самым лучшим орудием убийства и под этим предлогом хотят запретить выпуск и продвижение АК на международный оружейный рынок. Это обычная конкурентная борьба. Ведь в этом секторе мировой экономики ежегодно крутится от одного до двух миллиардов долларов. И если Россию выдавят из этой сферы торговли, то наши конкуренты завалят весь мир своим оружием — американской М-16, израильскими «Узи» и «Галиль», итальянским, немецким, бельгийским, французским легким стрелковым вооружением. А мы останемся с носом. — Колумбийская газета «Эль Темпо» недавно сообщила, что Израиль, прекратил выпуск автоматов «Галиль» и передал эксклюзивные права, техническую документацию и оборудование для производства этого оружия Колумбии. — Да, я слышал об этом. Теперь Израиль сам будет закупать произведенный в Южной Америке автомат. Будто бы уже заключен первый контракт на сумму в один миллион долларов. Но меня волнует другое. Автомат «Галиль» считается жемчужиной в короне израильской оружейной промышленности. Но ведь в его основе лежат технические решения моего АК-47. Это что, хитрый еврейский ход — передать производство Колумбии, тем самым поссорив нас с этой страной? Ведь теперь свои претензии мы должны высказывать не израильтянам, а колумбийцам. Мне трудно ответить на этот вопрос и понять логику иностранных производителей. Это еще один пример того, что широкое распространение получили пиратские АК, носящие другое название. Поэтому необходимо полностью запретить незаконно производящееся оружие. Пиратское, контрафактное — как хотите его называйте. А распространение законно выпущенных автоматов нужно поставить под жесткий внутренний и межгосударственный контроль. Именно об этом я писал в своем обращении к делегатам конференции ООН по контролю за производством и распространением легкого стрелкового оружия. — А в чем интерес простых россиян от вытеснения контрафакта и продажи нашего оружия? — Поясню на примере с контрактом на поставку 100 тысяч АК в Венесуэлу. Для его выполнения на заводе «Ижмаш» получили работу около двух тысяч человек. А если все, поступающие на международный рынок АК будут произведены и проданы на законных основаниях… Представляете, какая прибыль ждет нашу страну. А десятки тысяч оружейников будут получать весьма неплохую зарплату. Я уже не говорю о новых разработках, которые можно проводить на деньги иностранных заказчиков. Кстати, по мнению аналитиков, новейшие разработки АК смогут еще лет двадцать успешно конкурировать на международном оружейном рынке с образцами из других стран. — Известны ли вам примеры незаконной купли-продажи партий АК? Какие страны в этом участвуют? Какова криминальная цепочка таких сделок и почему они возможны? — Об этом я могу судить лишь по газетным публикациям. Соединенные Штаты еще с 80-х годов участвуют в незаконном бизнесе, связанном с реализацией АК. Именно в те годы они закупили автоматы Калашникова в Китае и Египте для афганских моджахедов, воюющих против советских войск в Афганистане. По данным Госдепартамента и Пентагона, несколько лет назад Вашингтон закупил контрафактные АК для нигерийских миротворцев в Сьерра-Леоне. Более того, на территории США несколько предприятий вполне легально производят различные модификации автоматов Калашникова. Для нужд иракской полиции и армии были закуплены АК-47 в Иордании по цене 60 долларов за ствол, что примерно раз в пять-шесть меньше их реальной стоимости. Есть основания полагать, что приобретены излишки, скопившиеся в иорданских арсеналах. Это оружие было произведено несколько лет назад еще на предприятиях ГДР и не могло быть передано в другие страны. Факт незаконной покупки автоматов Калашникова для нужд Ирака и Афганистана подтвердили в США. При этом многие чиновники США разделяют озабоченность России по поводу незаконно произведенного и проданного оружия. Но нам от этого не легче. Английская газета «Гардиан» сообщила, что в прошлом году 200 тысяч АК-47 было тайно переправлено из Боснии в Ирак. И вот последняя новость. Английская «Обсервер» заявила, что в прошлом году Великобритания закупила 100 тысяч АК-47. Где они сейчас — неизвестно. Ведь в армии ее величества моих автоматов на вооружении нет. — Будете ли вы, как создатель АК и его различных модификаций, искать защиты в международных судебных инстанциях по поводу ущемления ваших авторских прав? — Я уже не в том возрасте, чтобы обивать пороги судебных инстанций. Хотя, безусловно, мне бы очень хотелось, чтобы мои авторские права соблюдались не только в России, но и везде, где производится автомат, носящий мое имя. Думаю, что российские экспортеры и производители АК всерьез озабочены защитой авторских прав и в связи с этим предпринимают серьезные шаги. Предприятие «Рособоронэкспорт», где я работаю консультантом генерального директора, уже выступило с искам к двум зарубежным производителям АК. И я, конечно, поддерживаю эти шаги. — Мне приходилось слышать мнение многих иностранных солдат и офицеров о слабом апгрейде вашего автомата. На М-16 можно навесить черте что… — Я всегда исходил из принципа, что оружие должно быть простым, надежным и удобным в обращении, а чтобы им профессионально пользоваться — не надо академию заканчивать. В реальном бою солдату нужен минимальный набор самого необходимого. И все это есть у АК — штык-нож, подствольный гранатомет, прицел ночного видения. Этот набор прекрасно зарекомендовал себя в любых условиях — в жару и холод, грязь и песок, снег и дождь. Помните, как американцы хвалились, что никогда не возьмут в руки мой автомат. Но во Вьетнаме они выбрасывали свою капризную винтовку М-16 и забирали у убитых вьетнамцем мои простые и безотказные АК-47. — Однажды мне рассказали историю, будто бы во время испытаний ваш автомат привязали тросиком к машине, и он «скакал» за ней по бетонке километров пять-семь до полигона. На стрельбище его отвязали, смахнули пыль и… провели контрольные стрельбы на оценку «отлично». — Нет, — улыбается Михаил Тимофеевич. — На официальных испытаниях такого не было, но в одной из боевых частей мне рассказывали подобную историю. Впрочем, АК проходил более серьезный тест. Брали десять автоматов, разбирали их, затем перемешивали детали, вновь собирали и все десять образцов отлично стреляли, хотя были собраны абсолютно из разных частей. Уверяю вас, ни с одним контрафактным автоматом такое повторить невозможно. * * * Работая главным конструктором — начальником КБ по стрелковому оружию концерна «Ижмаш», Михаил Тимофеевич уже десять лет трудится консультантом генерального директора ФГУП «Рособоронэкспорт». В составе делегаций предприятия он достойно представляет российский оборонно-промышленный комплекс на ведущих международных выставках, эффективно влияя на процесс переговоров с потенциальными заказчиками российского оружия. За последние пять лет средний годовой объем поставок стрелкового оружия, средств ближнего боя и боеприпасов к ним возрос в 1,6 раза и составляет 150–200 миллионов долларов. В основе этого результата немалая заслуга и Михаила Калашникова. Весной 2006 года в преддверии Дня Победы генеральный директор «Рособоронэкспорта» Сергей Чемезов объявил ему благодарность за большой вклад в развитие воєнно-технического сотрудничества. — К сожалению, в память о вашей боевой юности мы не сможем подарить вам танк т-34, — сказал на торжественном митинге сергей Чемезов. — Но, зная ваше пристрастие к автомобилям и 60-летний водительский стаж, примите, уважаемый михаил тимофеевич, в дар новый внедорожник «Ниву». Взяв ключи и уверенно сев за руль новенькой, раскрашенной в армейский камуфляж «Нивы» с символикой «рособоронэкспорта» и знаменитого АК-47, конструктор под аплодисменты присутствующих уверенно проехал круг почета. ОСОБО ИНФОРМИРОВАННЫЙ ИСТОЧНИК СООБЩАЕТ Золотое кольцо из зубов «Рамзая» О чем предупреждал разведчик Рихард Зорге и как погибла его резидентура 18 октября 1941 года в 8 часов утра японская тайная полиция кемпейтай арестовала советского разведчика Рихарда Зорге. Через тысячу сто дней заключения он был повешен в токийской тюрьме Ичидзима. Более шестидесяти лет прошло с тех пор, но вопрос о том, как была раскрыта резидентура «Рамзая», предупредившая Москву о начале войны, до сих пор остается открытым. Давайте попробуем объективно разобраться в этой сложной ситуации и дать ответ на вопрос: как была раскрыта эта уникальная резидентура советской военной разведки. В этом нам помогут разобраться не только секретные документы архивов отечественных спецслужб, но и встреча, которая произошла несколько лет назад с Николаем Степановичем Захаровым, генерал-полковником в отставке, бывшим первым заместителем руководителей КГБ СССР В. Е. Семичастного и Ю. В. Андропова. К сожалению, не так давно Николай Степанович уже умер. Но, пожалуй, самые ценные сведения удалось отыскать сотрудникам Федеральной службы безопасности России в трофейных архивах германских, а особенно — японских спецслужб, которые хранятся на Лубянке. Итак… ВЕРСИЯ № 1. Зорге провалился по собственной вине благодаря постоянным нарушениям требований конспирации. Пьянки, неразборчивые связи в том числе и с девицами известного сорта, публичные — вплоть до драки — скандалы. В то время все это не могло не заинтересовать японскую контрразведку, тем более что европеец в императорском Токио вызывал гораздо больше любопытства и подозрений, чем старик-японец, сменивший кимоно на апельсиновый пиджак и канареечные брюки. — Нет, это глубочайшее заблуждение, — комментирует данную версию Николай Захаров. — Судите сами. К концу 1933 г., когда группа «Рамзай» начала свою разведывательную деятельность в Стране восходящего солнца, расходы спецслужб Японии в пять раз превышали аналогичные затраты Англии и в восемьдесят раз США. К началу 40-х годов эта цифра увеличилась более чем на 600 процентов. В период войны тайная полиция и контрразведка кемпейтай достигли своего расцвета и насчитывали примерно 140 тысяч платных агентов, включая 70 тысяч штатных сотрудников и 24 тысячи соглядатаев из числа армейских офицеров. Плюс сотни тысяч добровольных осведомителей как военных, так и штатских. Инициативный донос на подозрительных лиц считался обычным делом, более того — святым долгом для каждого японца. Для страны с населением менее 70 миллионов человек этот легион филеров позволял контролировать всё и вся. Можно лишь удивляться, как могла работать резидентура восемь лет в таких неимоверно трудных оперативных условиях. И как работать(?!) Это был труд на пределе физических и оперативных возможностей. Разведчики действовали на грани допустимого. Этого требовала политическая обстановка, сложившаяся в мире. Только за два последних года было передано в эфир свыше двух тысяч радиограмм — в среднем по два выхода в эфир ежедневно. Радист группы Макс Клаузен работал на волнах двадцать и пятьдесят метров. Но, отстучав ключом половину сообщения, он переходил на запасную волну. Подобных примеров просто нет в истории специальных служб. При этом напомню, что работу неизвестного «пианиста» японцы засекли еще летом 1940 года и бросили все силы на то, чтобы запеленговать радиопередатчик. Поверьте мне как профессионалу, без строжайшего соблюдения требований конспирации разведчики не продержались бы и месяца. Ну, а что касается пьянства, то это явное преувеличение. Хотите доказательств? Пожалуйста. Горький пьяница, по определению, не может иметь здоровое сердце и печень. А сердце «Рамзая» билось еще 18 минут(!) после того, как его вытащили из петли. Это было отмечено японским тюремным врачом в протоколе освидетельствования казненного. Впрочем, не буду лукавить, нервные срывы, а иногда и запои у Зорге, действительно, были… А как бы повел себя любой из нас, окажись на его месте? В Советском Союзе расстреляны практически все друзья и соратники по Коминтерну, кураторы из Разведупра. Еще не зажила боль несостоявшегося отцовства (у его жены Кати Максимовой, оставшейся в Москве, преждевременные роды). Кстати, Зорге так и не узнал, что Катя была арестована и сослана в один из лагерей под Красноярском. В довершение всего — новое руководство в Центре не верит его шифровкам. Как профессиональный разведчик, Зорге чувствовал это. И каждый день, как дамоклов меч, угроза провала, боязнь не столько за себя, сколько за свою группу, насчитывавшую несколько десятков человек. Интимные знакомства тоже были. 4 октября 1935 года, отмечая свое сорокалетие в токийском ресторане «Золото Рейна», он познакомился с певицей этого заведения — красавицей Исии Ханако. В ту пору ей было 23, и она стала его гражданской женой. Слушая рассказ генерала, трудно не вспомнить гениальную фразу руководителя ЦРУ Алена Даллеса, сказанную много позже описываемых событий: «Лучшая конспирация — это отсутствие всякой конспирации». Но такая линия поведения доступна лишь немногим даже суперпрофессиональным разведчикам. ВЕРСИЯ № 2. Резидентура «Рамзай» была раскрыта германскими спецслужбами, а японская кемпейтай была подключена к операции на заключительном этапе для физического уничтожения советских разведчиков. Эта версия была развенчана начальником VI управления РСХА (Главного управления имперской безопасности) бригаденфюрером СС Вальтером Шелленбергом. В книге своих послевоенных воспоминаний он писал, что впервые услышал о Зорге еще в 1940 году, будучи руководителем отдела VI Е (контрразведка) РСХА, от руководителя Немецкого информбюро фон Ритгена, с которым журналист поддерживал отношения по долгу службы. В картотеках СД и гестапо без особого труда можно было отыскать компрометирующие материалы. Дед — активный последователь Маркса, сам Зорге — участник восстания в Киле, редактор периферийной прокоммунистической газеты, даже арестовывался… Но были и смягчающие обстоятельства: в 1914 году добровольцем ушел на фронт, получил три ранения и Железный крест 2-й степени. Сейчас — корреспондент весьма уважаемой «Франкфуртер цайтунг» в Японии, член НСДАП. Не прочь выпить, но зато прекрасный аналитик, великолепно знающий Японию и Китай, имеет широкий круг связей среди сотрудников посольства, а также политической и деловой элиты Японии. Фон Ритген убежден, что журналиста просто необходимо привлекать к работе посольства. Шелленберг согласился и доложил об этом решении своему начальнику Гейдриху. Шеф РСХА тоже не возражал против использования нового конфидента, но отметил, что все поступающие от Зорге материалы необходимо подвергать тщательной проверке. Даже для условий разведки тех лет ситуация сложилась уникальная. Будучи «засвеченным» и находясь на связи у полковника гестапо Мейзингера, руководящего контрразведывательным обеспечением посольства, Зорге продолжал разведывательную работу в интересах СССР. Он не только вошел в доверие ко многим сотрудникам дипломатического корпуса, но и стал личным «другом» германского посла в Японии Эйгена Отта. Для него он готовил аналитические записки по ситуации в Японии и одновременно использовал посла «втемную» в качестве источника важнейшей военно-политической информации. Зорге знал, что где-то в картотеках СД и гестапо должны храниться сведения о его революционной деятельности в Германии. Уже работая в Токио корреспондентом весьма уважаемой «Франкфуртер цайтунг», он, чтобы снять возможные подозрения, стал членом нацистской партии. Вскоре ему даже пришлось деликатно отклонить весьма почетное и лестное предложение возглавить местную организацию НСДАП. Вдруг заинтересованные ведомства захотят проверить прошлое своего потенциального лидера? В германском посольстве в Токио его ожидало и другое предложение, которое он принял, получив предварительно разрешение в Москве. Общаясь практически со всеми членами немецкой колонии, советский разведчик был «завербован» полковником гестапо Мейзингером, руководившим контрразведывательным обеспечением германского посольства. И все же германские спецслужбы ничего не знали о его работе на СССР. Гарантия тому — состояние шока, в котором оказались все сотрудники германского посольство после ареста Рамзая. Но вскоре ступор сменился волной гнева. Какого черта эти япошки лезут не в свои дела! Отт даже потребовал отпустить журналиста. Но шифровка из Берлина рассеяла все иллюзии: посол отстранен от должности и срочно вызывается в фатерланд. Его заменяет доктор Генрих Штаммер — спец. Посланник Гитлера. Еще до конца не осознав ситуацию, Эйген Отт посетил Зорге в японской тюрьме, дабы убедиться, что это не дурной сон и «друг Рихард» — действительно советский разведчик. Вид у посла, и в правду, был растерянный. Зная, что его ждет на родине, бывший дипломат сменил документы и… исчез. В Германии Отт появился лишь через несколько лет после окончания войны. Таким образом, о Рихарде Зорге скорее можно говорить как о двойном агенте, для которого мнимое сотрудничество со спецслужбами фашистской Германии было лишь прикрытием его активной работы на Москву. В этом смысле его профессионализм вызывает еще большее восхищение. Нельзя не удивляться тому, как, находясь столько лет на лезвии бритвы и работая фактически под колпаком гестапо, советский разведчик так и не был заподозрен немцами. Но в этом контексте становится объяснимым и то недоверие, которое советский разведцентр проявлял к Рамзаю. ВЕРСИЯ № 3. С молчаливого согласия разведки Англии, которая кое в чем заподозрила советского разведчика на первом этапе его секретной деятельности, Зорге был раскрыт контрразведкой Китая еще в начале 30-х годов. Эта версия появилась на свет недавно, когда в гос-архивах США было найдено дело — 100 машинописных страниц — о работе советского разведчика в Шанхае в начале 30-х годов. Для «Рамзая» это было время, когда активно формировалась резидентура советской военной разведки в Северо- и Юго-Восточном Китае, вербовались высококвалифицированные агенты, добывалась информация о планах марионеточного государства Манчжоу-Го и японской оккупационной армии. Китайские контрразведчики и английская разведка, опорный пункт которой находился на военно-морской базе Великобритании в Вэйхавэе, следили за советским резидентом с 1930 по 1933 год. Были выявлены некоторые его контакты с представителями Коминтерна, подозрительные поездки в Мукден, Харбин, Чанчунь, Гирин. Только отсутствие явных улик спасало Зорге от ареста. Знали об угрожающей обстановке и в Москве. 10 октября 1932 года по этому поводу в Центр пришла шифровка из Шанхая. Ответ был категоричным и четким: не дожидаясь замены, «Рамзаю» срочно выехать в Москву. В начале 1933 года Зорге покинул Китай, а заведенное на него досье еще долго пылилось в архивах китайской контрразведки, пока не попало к англичанам. Уже после войны документы оказались в ЦРУ и уж затем перекочевали в государственные архивы США. Да, с точки зрения теории разведки и контрразведки, это был провал. Но провал не фатальный. Подобного рода оперативные ситуации предусматриваются еще на стадии подготовки разведчика и его заброски в страну пребывания. Точно так же разрабатываются и варианты вывода на родину в случае возможной угрозы разоблачения и ареста. И на оперативной работе, которую вел разведчик, не всегда ставится крест. Через какое-то время она может быть продолжена. Вот и «Рамзай» уже 6 сентября 1933 года продолжил свою деятельность, но теперь в Японии. ВЕРСИЯ № 4. Зорге был выдан своими непосредственными кураторами из военной разведки. Нет, это даже не версия, это просто заблуждение, порожденное годами репрессивного лихолетья. В конце 30-х годов арестован и расстрелян «враг народа», армейский комиссар 2-го ранга Ян Карлович Берзин — начальник Разведуправления Штаба РККА, непосредственный организатор разведгруппы Зорге. Логика новых начальников была простой, как грабли: если Берзин шпион, значит, и руководимая им резидентура тоже шпионская. Тем более, что в деле имелись документы, разрешающие «Рамзаю» поддерживать контакты со спецслужбами Германии. Резидентуру перестают финансировать и во второй половине 1937 года принимают решение об отзыве. Но исполняющий обязанности начальника Разведывательного управления Красной Армии С. Г. Гендин добился отмены этого решения. Организация продолжала действовать, хотя теперь она рассматривалась с точки зрения «вероятно вскрытой противником и работающей под его контролем». «Компрометирующая» информация продолжала поступать из лубянских кабинетов, где допрашивали бывших руководителей Разведупра, вплоть до конца 30-х годов. Из немецких и японских «шпионов» — начальника 2-го отдела Карина, начальника японского отдела Покладока и сменившего его Сироткина выколачивались признания, что они выдали Зорге. И хотя на суде Сироткин отказался от своих показаний, в конце 1939 года вновь принимается решение об отзыве резидента. Но теперь «Рамзай» уже сам не хочет возвращаться в Москву. Причина, которую он выдвинул в качестве повода для отказа, ясна и очевидна. Его отъезд нанесет ущерб разведывательной работе всей резидентуры. Такое неподчинение приказу вызвало еще большее раздражение и недоверие Центра. Рамзаю продолжают не верить и после того, как в мае 1939 года он предупреждает о сентябрьских планах Германии напасть на Польшу. И даже шифровка в Москву о дате начала войны не вернула ему доверия после своего страшного подтверждения 22 июня 1941 года. Но несмотря ни на что Зорге продолжает свою работу. Тем временем фашисты рвутся к Москве, бои идут уже под Смоленском. Второго июля 1941 года в императорском дворце в обстановке глубочайшей секретности проходит конференции по вопросу о вступлении Японии в войну против СССР. Уже на следующий день в Центр из Токио отправлено сообщение Рамзая о принятом на высшем уровне решении отложить нападение на Советский Союз «до более благоприятных времен», поскольку «взоры Японии устремлены на Юго-Восточную Азию и на владения США и Англии в Тихом океане». Этой же проблеме была посвящена последняя радиограмма, отправленная за 2 дня до провала: «После 15 сентября 1941 г. Советский Дальний Восток можно считать гарантированным от угрозы со стороны Японии». Теперь Рихарду Зорге наконец-то поверили. Именно эта, всего в несколько строк информация резидента позволила снять с восточных рубежей Советского Союза и направить под Москву хорошо укомплектованные сибирские дивизии, разгромившие фашистов на подступах к столице нашей Родины. ВЕРСИЯ № 5. Резидентура Зорге была предана японскими коммунистами. До недавнего времени эта версия считалась официально признанной в Японии. Дело в том, что в 1941 году полицией был арестован видный японский коммунист Ито Рицу. Не выдержав пыток, спасая свою жизнь, он назвал в ходе допросов несколько имен товарищей по партии, среди которых были люди, поддерживающие контакты с группой Зорге. Эти сведения будто бы и позволили раскрыть резидентуру. После войны Рицу стал одним из лидеров экстремистского крыла японской компартии, призывавший своих сторонников к вооруженному восстанию. В 1951 году он бежал в Китай. Еще через 2 года в Японии вскрылась его роль в деле Зорге. Его исключили из КПЯ за предательство, а видные японские коммунисты Сандзо Носака и Сатоми Хакамада просили пекинское руководство расстрелять изменника. Но китайские коммунисты решили эту проблему по-своему и посадили Ито Рицу в тюрьму на 27 лет. Отбыв срок, японец вернулся на родину, где и умер в 1989 году. Однако, сотрудники ГРУ и зарубежные специалисты скептически относятся к этой версии. Во-первых, Ито Рицу ничего не знал о деятельности советской резидентуры, а во-вторых, вся эта ситуация сильно смахивает на идеологическую акцию японских спецслужб в целях раскола национального коммунистического движения и сокрытия истинных причин ареста Зорге и его соратников. И все же, как была раскрыта одна из лучших разведывательных групп Второй мировой войны, которой руководил «Рамзай» — Рихард Зорге? Тайну приоткрыли трофейные японские документы, найденные в архиве Федеральной службы безопасности России. Это наградные листы сотрудников политической полиции Японии, принимавших активное участие в расследовании деятельности резидентуры «Рамзай». Кроме победных реляций о «высоком профессионализме», «упорстве и проницательности» японских контрразведчиков, стали известны и новые факты о последних днях группы Зорге. Началом всеобщей слежки за иностранцами из стран потенциальных противников, а также японцами, посещавшими эти государства, стал июль 1940 года, когда к власти пришел принц Коноэ. К тому времени радисты японского дивизиона особого назначения уже засекли работу неизвестного передатчика, но еще не могли понять, какая страна принимает радиограммы. Ясно, что это потенциальный противник. Но кто? СССР или США? Учитывая, что с сентября 1940 года готовилось подписание пакта о ненападении между Японией и Советским Союзом, который был подписан 13 апреля 1941 года, контрразведка Страны восходящего солнца, судя по всему, сделала следующий вывод: скорее всего — США. «Омэцкэ сэйдзи» — «режим ока». Кемпейтай устанавливает полицейский надзор за каждым японцем, имевшим хоть какое-то отношение к Америке. За несколько месяцев тотальный политический сыск сделал то, чего не могли добиться другие оперативно-технические мероприятия за несколько последних лет. Из наградного листа сотрудника 1-го отделения политической полиции помощника пристава Томофудзи Такетора: «27 июня 1941 г. он добился важного признания от Томофудзи Кен, что возвратившаяся из Америки Китабаяси Томо, является шпионкой. Следствие по данному делу получило развитие на базе этого признания. Таким образом, нам удалось раскрыть крупную шпионскую организацию, и, если бы не было заслуг помощника пристава Томофудзи Такетора, нельзя было бы и думать об арестах по данному делу». Действительно, в широко разбросанные сети японской политической полиции попала 60-летняя Китабаяси Томо — модная портниха, пять лет назад вернувшаяся из Америки. Подозрительным показалось и то, что ее муж вернулся на родину лишь четыре года спустя. Вспомнили и любопытство, которое проявляла портниха, снимая мерки со своих именитых заказчиц — жен высокопоставленных военных и дипломатов. Из наградного листа начальника охранного сектора пристава Танаки Набору На основании данных, добытых помощником пристава Томофудзи Такетора, Танаки Набору была поручена разработка подозреваемой в шпионаже Китабаяси Томо. Получив распоряжение на арест, он добился важного признания о том, что шпионской деятельностью занимается художник Мияги, а Китабаяси не вовлечена в разведывательную работу Однако пристав Танаки пришел к выводу, что Китабаяси Томо все же является шпионкой, а Мияги — один из руководителей разведывательной группы. Арестовав в конце сентября 1941 г. супругов Китабаяси, полиции не составило труда «выбить» из пожилой портнихи любые показания. Впрочем, она и не считала нужным скрывать, что в Америке у нее на квартире жил японский художник Мияги, который тоже вернулся на родину. Взяв художника в активную разработку, полиция 12 дней отрабатывала его связи. Из наградного листа сотрудника 1-го отделения политической полиции Сакаи Ясу «10 октября 1941 г. принимал участие в аресте центральной фигуры данного дела Мияги. 11 октября вместе с приставом Такахаси допрашивал Мияги на втором этаже полицейского отделения. Улучив момент, Мияги из окна выбросился на улицу, чтобы покончить с собой. Несмотря на опасность получить тяжелые увечья или разбиться насмерть, Сакаи прыгнул за преступником и схватил его, после чего был доставлен в госпиталь, но, пролежав там 15 дней вместо 20, выписался и сразу вернулся на службу. Самоотверженный поступок полицейского произвел на преступника сильное впечатление и он отказался от намерения не давать показаний». Ну, это еще большой вопрос — кто на кого и какое впечатление произвел. Судя по всему, именно страх жестокого наказания за несоблюдение требований охраны в ходе допроса арестованного заставил сотрудника политической полиции Сакаи Ясу сигануть со второго этажа вслед за Мияги. Отметим в скобках, что агент советской разведки не пытался бежать. В тех условиях это было просто невозможно. Но он уже на себе испытал, что такое «допросы с пристрастием», и решил смерть предпочесть пыткам. Для себя он давно сделал этот страшный выбор. При аресте, в знак верности идее и глубокого презрения к врагу, Мияги пытался сделать себе харакири. Жесткие пытки вновь толкнули его на самоубийство. Мияги так и не смог оправиться от побоев и ран и умер в тюрьме 2 августа 1943 года, не дожив до решения суда. Из наградного листа сотрудника 1-го отделения политической полиции пристава Такахаси Иосуке «В раскрытии данного дела имеет следующие заслуги: Провел настойчивый и тщательный допрос Мияги, который всячески пытался скрыть организацию. Вынужденный дать показания, преступник пытался покончить жизнь самоубийством. Пристав Такахаси арестовал и подверг тщательному допросу известную личность Одзаки. На допросе преступник был близок к обмороку. Его привели в чувство, и допрос продолжался уже без применения наказаний. Одзаки признался в шпионской деятельности, которой занимался в течение 10 лет». Даже скупые строчки наградных реляций позволяют нам понять, что это были за допросы, которые доводили подозреваемых до состояния «близкого к обмороку» или заставляли «покончить жизнь самоубийством». Естественно, что в этих документах говорится только о заслугах японских полицейских, но ничего нет о тактике, которую избрали на допросах арестованные разведчики. Практически каждый из них брал всю вину на себя, всячески выгораживая соратников по борьбе. Из наградного листа сотрудника 1-го отделения политической полиции старшего полицейского Ида Тецу «Собрал материалы, уличающие Сайондзи Хитокадзу в преступной деятельности. Но арест последнего мог сильно отразиться на общественном мнении страны. Поэтому Ида Тецу произвел обыск на квартире преступника и совместно с другими полицейскими арестовал Сайондзи Хитокадзу на квартире его жены, конфисковав проект японо-американского соглашения, адресованного премьером Коноэ президенту Рузвельту. Этот документ явился важным доказательством проведения следствия по делу». Безусловно, старший полицейский достоин высокой награды. Ведь кроме хитрости, настойчивости и ума, ему потребовалась еще и смелость чтобы собрать компрометирующие материалы и арестовать члена «Ассоциации помощи трону», родственника старого принца Хациро, личного друга премьера Коноэ, высокопоставленного императорского советника Сайондзи Хитокадзу. Но нас в данном случае интересует другое. И прежде всего — высочайший профессионализм советского разведчика Рихарда Зорге, который с помощью своей резидентуры смог привлечь для сотрудничества таких высокопоставленных лиц. Из наградного листа сотрудника 1-го отделения политической полиции пристава Кавасаки Сейдзи «Благодаря умелым действиям пристава Кавасаки был уличен в преступлении член шпионской организации обвиняемый Тагути. Во время допроса преступник откусил себе язык и пытался покончить жизнь самоубийством, но благодаря принятым мерам не сумел осуществить свое намерение». Эта наградная реляция еще раз дает полное представление о методах, которыми велось следствие по делу группы Зорге. В практике спецслужб имена разведчиков становятся известными лишь после провала. Имена контрразведчиков почти всегда остаются в тени. Вот и сейчас о японских полицейских приставах мы вспомнили лишь потому, что они имели отношение к великому имени разведчика Рихарда Зорге. Руководитель резидентуры советской военной разведки в Японии, работавший под псевдонимом Рамзай, был повешен в день 27-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции — главного праздника СССР. Конечно, дата казни была выбрана неслучайно. И в этом проявился особый цинизм спецслужб милитаристской Японии не только по отношению к стране, но главным образом к самому Рихарду Зорге. Палачи прекрасно понимали, что умирать в день национального праздника страны, которой разведчик посвятил всю свою жизнь, — особенно тяжело. Камера, где исполнялся приговор, представляла собой небольшую комнату. Посередине в полу сделан люк, прикрытый железной крышкой. Над ней с потолка спускается петля. На казни присутствовали начальник тюрьмы, прокурор, буддийский священник и палач. Рамзая ввели в камеру и поставили на люк. Затем надели петлю. В 10 часов 36 минут из-под ног Рихарда Зорге крышка провалилась в люк. Пришедший после казни тюремный врач констатировал факт смерти. Зорге был первым и единственным европейцем, казненным в Японии за шпионаж на основании ст. 4 закона о государственной тайне. За час до этого был повешен Ходзуми Одзаки — советник премьер-министра Японии Коноэ, друг и основной помощник «Рамзая» по разведывательной организации. Его тело отдали жене, а Зорге зарыли на пустыре недалеко от тюрьмы. Так погибли руководители одной из лучших разведывательных групп Второй мировой войны. Да, организация «Рамзай» с блеском выполнила свою задачу, не допустив в своей деятельности ни единого промаха. Но тотальная слежка, неслыханная напряженность в работе и жесткие методы допросов японской контрразведки предопределили трагический финал. А можно ли было спасти Зорге? Сегодня об этом можно говорить с полной уверенностью. Гипотетически существовала реальная возможность обмена «Рамзая» на пленных японцев. Дело в том, что в начале войны в Москве были арестованы два японских разведчика, но, судя по всему, их расстреляли еще до ареста Зорге. В сентябре 1943 года на советско-китайской границе был задержан нарушитель — подполковник японской армии. На допросе в ревтрибунале 36-й армии Забайкальского военного округа он показал, что принадлежит к древнему самурайскому роду и состоит в родстве с императором. Его приговорили к расстрелу, и в марте 1944 года Москва утвердила меру наказания. Но вскоре в ЗабВО поступил приказ задержать исполнение приговора до особого распоряжения. Увы, бумага пришла слишком поздно. История после смерти Только через два десятка лет после казни имя выдающегося советского разведчика Рихарда Зорге, широко известного во всем цивилизованном мире, открыто зазвучало в стране, которую он любил, ради которой работал и во имя которой отдал свою жизнь. Раскрыть тайну помог случай, о котором мне также рассказал генерал Захаров. Ему нельзя не поверить, поскольку он сам был ее участником. — В 1961 году на экраны мира вышел фильм режиссера Чампи «Кто вы, доктор Зорге?», — рассказывал мне Николай Степанович. — Фильм был хороший, достаточно объективно отражавший работу Зорге. Но на советский экран он не пошел, так как в нем было несколько достаточно откровенных по тем временам любовных сцен. На подмосковной даче Хрущева мы решили устроить показ этого фильма. Предварительно кто-то из руководства КГБ предупредил Никиту Сергеевича, что я привезу кино о советском разведчике. Но Хрущев любил сам выбирать фильмы для просмотра, и мы боялись, что он заинтересуется какой-нибудь другой кинолентой. К тому же кто-то из Министерства культуры уже успел нашептать главе партии и государства, что фильм плохой, идейно невыдержанный и не отвечает интересам советского народа. И мы решили схитрить. Подобрали несколько самых скучных кинофильмов, а среди них — фильм о Зорге. — Ну, Захаров, что ты нам принес, — обратился ко мне Хрущев, когда в условленное время узкий круг особо приближенных лиц собрался в небольшом кинозале для просмотра. — Да вот, есть несколько фильмов, — сказал я и начал перечислять названия. Хрущев слушал, морщился. — А что там про разведчика какого-то мне говорили? — Да, есть такой фильм, Никита Сергеевич. Называется «Кто вы, доктор Зорге?». — Так ведь про разведчиков, а не про врачей, — усмехнулся Хрущев. — Ну, ладно, показывай. Кинофильм смотрели на одном дыхании. Когда сеанс закончился, в зале наступила мертвая тишина. Никто не отважился прямо похвалить киноленту Все уставились на главного зрителя, ждали его оценку. Похвалит он — похвалят все. Обругает — и все подтвердят, что фильм плохой. А Хрущев был растроган едва ли не до слез. Судя по всему, он впервые узнал о том, что еще за семь месяцев до нападения фашистов на СССР советский разведчик предупреждал свой московский Центр о готовящейся агрессии и настойчивых требованиях Гитлера к японским союзникам начать войну против Советского Союза на Дальнем Востоке в один день с Германией. В общем, фильм понравился всем присутствующим на просмотре и с легкой руки Хрущева получил путевку в жизнь на киноэкранах Советского Союза. Вот только несколько любовных сцен из него все-таки вырезали. Действительно, будучи в первый год Великой Отечественной войны членом Военного совета Юго-Западного фронта, Хрущев, вероятно, не имел четкого представления о том, благодаря каким разведывательным сведениям осенью 1941 года были сняты с дальневосточных рубежей и переброшены под Москву прекрасно укомплектованные сибирские дивизии. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 5 ноября 1964 года (кстати говоря, через три недели после освобождения Хрущева от обязанностей первого секретаря ЦК КПСС и через 20 лет после гибели разведчика) Рихарду Зорге было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. — В начале 70-х годов по приглашению КГБ СССР в Москву приехала Исии Ханако, — продолжает свой рассказ генерал-полковник Николай Захаров. — Задумчиво бродила она по Москве — городу, где жил Зорге, прошла по улице, носящей его имя. Потом мы направили ее отдохнуть и подлечиться в наш сочинский санаторий. На мой вопрос о массивном золотом кольце, украшавшем ее палец, Исии рассказала, что после казни Зорге и капитуляции милитаристской Японии она написала и сумела издать книгу своих воспоминаний о советском разведчике. Половину гонорара она истратила на то, чтобы отыскать место захоронения Рамзая. Поиски длились четыре года. Помог тюремный сторож, который показал то место на пустыре за тюрьмой, где хоронили невостребованные тела умерших и казненный заключенных. Опознать останки советского резидента смогли по золотым зубам, огромным ботинкам и особой примете — после ранения одна нога у него была чуть короче другой. На остатки гонорара Исии Ханако купила место на токийском кладбище Тамма, где и схоронила урну с прахом Рихарда Зорге. Еще несколько лет ушло на сбор денег и установку памятной плиты на могиле № 17 121. А Исии с тех пор носит кольцо, выплавленное из золотых коронок Рамзая. Что ж, у каждого своя память. Новые открытия С тех пор отыскать какие-либо документы о судьбе Рамзая в японских архивах не удалось. Многие материалы спецслужб и тюремной канцелярии были уничтожены во время бомбежки Японии американской авиацией. Но совсем недавно группа японских юристов сделала сенсационное заявление: по японским законам, Рихард Зорге не может считаться преступником, поскольку его вина не доказана. Во-первых, адвокаты Зорге опоздали на одни сутки с подачей кассационной жалобы, поскольку трибунал не предупредил их о последнем сроке подачи этого важного документа. Это серьезное процессуальное нарушение истолковывается в пользу обвиняемого. Во-вторых, и это главное — Зорге нельзя обвинить в шпионаже, то есть в получении и передаче третьим лицам секретных сведений, поскольку он действовал не как шпион, а как аналитик. Дело в том, что по вопросу о возможности вступления Японии в войну против СССР, уже подвергшегося нападению Германии, советский разведчик обладал диаметрально противоположными сведениями. Информация, полученная из немецкого посольства, свидетельствовала о том, что Гитлер оказывает мощное давление на японского премьера Танака в целях скорейшего начала военных действий, и война на советском Дальнем Востоке вот-вот разразится. Но на состоявшейся 2 июля 1941 года в обстановке строжайшей секретности императорской конференции якобы было принято решение о направлении Квантунской армии Японии не в СССР, а в Юго-Восточную Азию и на владения США и Англии в Тихом океане. Анализируя эти сведения, взвешивая все «за» и «против», тщательно изучив экономический и военный потенциал Японии, тенденции японских политических кругов и соотнеся все это с обстановкой на европейском театре военных действий, Зорге сделал свой собственный вывод об отказе Страны восходящего солнца от участия в войне против СССР. Таким образом, по мнению японских юристов, Рихард Зорге больше аналитик, нежели разведчик. Не будем спорить, заметим только, что каждый разведчик должен быть хорошим аналитиком. Принимая решение, Рамзай взял на себя великую ответственность и не ошибся. История подтвердила правоту разведчика. Япония так и не выступила против Советского Союза. 7 декабря 1941 года японская авиация нанесла сокрушительный удар по американской военно-морской базе на Гавайских островах Перл-Харбор, практически уничтожив Тихоокеанский флот США. На следующий день США и Англия объявили Японии войну, а в это время сибирские дивизии уже начали громить фашистов под Москвой. Три истории из жизни разведчика Как работал резидент советской разведки в Италии Никогда не иссякает интерес к работе разведчиков военной поры. Один из них, практически не известный широкой публике, — бывший резидент советской разведки в Италии Николай Горшков. Сейчас мы можем только догадываться о том, какую работу вел на Апеннинах в последний период войны и первые послевоенные годы советский резидент. Но о трех историях из жизни разведчика мне рассказали в Службе внешней разведки. К сожалению, Николая Михайловича уже нет среди нас. Но остались архивные документы, воспоминания, публикации в специальных изданиях. А самое главное — остались и еще многие годы приносили пользу нашей стране сведения, которые добыл полковник Горшков вместе со своими негласными помощниками. Такова уж задача разведчика — добыть секретные документы и ценные материалы, перепроверить их, убедиться в достоверности и отправить в Центр. А как дальше сложится судьба полученных сведений, как распорядится ими руководство, ему не известно. В лучшем случае придет шифровка с короткой пометкой о том, что они представляют определенный интерес. Лишь со временем, анализируя общеполитическую, экономическую или военную обстановку, разведчик может догадываться, как повлияли добытые им материалы на конкретную ситуацию. Впрочем, и это бывает не часто. Из анкетных материалов Николай Михайлович Горшков родился в 1912 году в Горьковской области. На службу в органы госбезопасности призван в 1938 году. Окончил Центральную школу НКВД и школу особого назначения. До войны успел побывать в Италии и Алжире. С 1944-го по 1950 год — вновь работает в Италии уже в должности резидента советской разведки. Затем деятельность в ряде европейских государств. Награжден орденом Красного Знамени, двумя орденами Красной Звезды, нагрудным знаком «Почетный сотрудник госбезопасности» и многими медалями. Последние годы трудился на преподавательской работе — делился с молодыми сотрудниками собственным богатым опытом разведдеятельности. История первая. Чемодан секретных документов Свое второе знакомство с Италией Николай Горшков начал с Неаполя. Здесь, на освобожденной от фашистов территории, начинали действовать госучреждения и представительства зарубежных стран. В одном из них — Военно-политической средиземноморской союзнической комиссии — и работал молодой элегантный человек со щегольскими усиками. Обстановка была сложной. Весной 1944 года фронт между освобождавшими страну англо-американскими войсками и фашистскими дивизиями проходил всего в нескольких десятках километров севернее Неаполя. Город подвергался бомбежкам. И в этих условиях, когда до окончания войны оставалось больше года, советской резидентуре приходилось не только восстанавливать связи со своими старыми, еще довоенными источниками информации, но и подбирать новых людей для трудной и важной работы. Требовался не один год, чтобы по-настоящему организовать разведывательную деятельность в стране, где еще недавно беспредельно властвовали фашисты. Практически в это же самое время, в июне 1944 года, свой первый боевой вылет совершил и новейший стратегический бомбардировщик США Б-29 «Суперфортресс». По тем временам это была невиданная машина. Самолет называли «железным монстром», «летающей крепостью». Его максимальный взлётный вес составлял порядка 60 тонн — в два раза больше, чем у любого другого серийного бомбардировщика Второй мировой войны. На самолете были установлены четыре мощнейших четырехрядных в форме звезды двигателя R-3350–23 «Дуплекс Циклон» по 2200 л. с., а также множество новейших достижений, среди которых — герметичные кабины экипажа, электродистанционная система управления стрелковым вооружением (10 крупнокалиберных пулеметов), тормозная система шасси и многое другое. Разработку этой неприступной «летающей крепости» американцы начали еще в январе 1940 года, и результат превзошел все ожидания. Машина с невиданной по тем временам для бомбардировщика скоростью 576 км/ч могла доставить бомбовый груз в девять тонн на расстояние 5230 км и была практически неуязвима для противника. Гарантированно уничтожить ее можно было только тараном или прямым попаданием нескольких зенитных снарядов. Производство этих воздушных монстров было поставлено на поток — по 10 машин в день. И хотя выпускали их немногим более года, была подготовлена целая воздушная армада — 3600 бомбардировщиков. Естественно, что советскую разведку стали интересовать любые сведения в отношении Б-29. Особенно усилился интерес после участия этих машин в атомных бомбардировках Японии. Именно Б-29, названный «Энола Гей» (в честь матери летчика — командира бомбардировщика) 6 августа 1945 года сбросил атомную бомбу на Хиросиму. Через три дня — 9 августа — другой бомбардировщик Б-29 взял курс на Кокура (ныне Китакюсю). Но город спасла густая облачность. Самолет прошел мимо основной цели и повернул на запасную — к Нагасаки. В 11 часов дня и этот город практически был стерт с лица земли атомным смерчем. Однако информация, которую смогли добыть советские разведчики в американских конструкторских бюро, на военных базах или в центрах самолетостроения, была отрывочной и неполной. Дали команду на поиск таких сведений и резиденту в Италии Николаю Горшкову. Логика московского Центра была понятной — на военном аэродроме в Сицилии американцы расквартировали несколько Б-29. Однако в разведке даже самый короткий путь далеко не всегда бывает наиболее успешным. Это аксиома в деятельности спецслужб. У разведчиков есть и другое правило. Нужно досконально знать страну, в которой работаешь. У советского резидента Горшкова было еще и свое личное кредо: страну пребывания нужно знать, начиная с порога дома, в котором живешь. И Николай Михайлович тщательно изучал Италию, ее историю, культуру, экономику и политику. Но прежде всего он изучал ее людей — заводил огромное количество знакомств в поисках интересных с оперативной точки зрения лиц. И вот однажды один из его приятелей, настоящий синьор, бизнесмен средней руки, рассказал своему русскому другу, что в одной из стран Латинской Америки на авиазаводе работает его старший брат, который уехал туда еще до войны. Из простого рабочего он сумел выбиться в инженеры и сейчас занят на производстве американских бомбардировщиков. Конечно, пройти мимо такой информации советский разведчик не мог. Горшков посылает спецдонесение в Центр и ждет ответа. Москва должна не только санкционировать вербовку итальянца, но и помочь деньгами для дальней поездки. Прошла неделя, две, три. Ответа нет. И тогда Николай Михайлович решается на беспрецедентный в условиях секретного ведомства шаг. Он вербует итальянца (в интересах конспирации мы будем называть его Синьор) и без санкции Центра на деньги из оперативной кассы резидентуры отправляет его в Южную Америку В те годы добраться туда из Италии можно было только морским путем. Пароходы ходили редко и только через США, где нужно пересесть на другой корабль. Так что средства на разведывательный вояж требовались по тем временам огромные — около 30 тысяч долларов. Через имеющиеся возможности резидент перепроверил полученную информацию. Все точно — и завод есть, и итальянский инженер, и Б-29… А еще есть огромный риск, связанный с получением и доставкой документов через многие тысячи километров. Но Горшков доверял своему источнику. С агентом были детально отработаны варианты поездки, способы связи, условные сигналы на случай успешной работы или провала. Посредником в связке агент — резидент была жена итальянца, которая, естественно, и не подозревала об истинной цели поездки своего мужа в Южную Америку. Для нее муж просто отправился в дальний вояж, чтобы повстречаться с братом и, может быть, наладить кое-какие деловые контакты с заокеанскими бизнесменами. Синьор уехал, и для Николая Горшкова потянулись томительные недели ожидания. А тут еще вал шифровок из Центра с требованием доложить результаты маршрутирования агента и отчитаться об истраченных деньгах. Иначе… Горшков знал о грозящих ему жестоких санкциях в случае провала операции и растраты такой огромной суммы казенных валютных средств. Царившие в те годы нравы спецслужб не отличались деликатностью. Только истраченные на поездку деньги он должен был возместить в десятикратном размере… И вот наконец-то долгожданный сигнал — телефонный звонок от жены агента с условной фразой, означающей, что операция проходит нормально, и в ближайшие дни Синьор возвращается на родину. К заранее обусловленному месту встречи Николай Михайлович выехал за несколько часов до назначенного времени. Ведь от Рима до Неаполя километров двести — можно проверить, нет ли слежки. Затем оставил машину в проулке, а сам прошел метров сто, свернул за угол и уселся на лавочку недалеко от «конспиративного столба», где должна произойти встреча. Сейчас, на финальном этапе всей операции нужно быть особенно внимательным и тщательно контролировать ситуацию. А вдруг за Синьором «хвост»? Вдруг их повяжут в самый ответственный момент передачи секретных сведений? Вдруг… Да мало ли что еще может случиться, если агент попал под подозрение спецслужб или, того хуже, уже побывал в руках контрразведки. Горшков прекрасно знал, что ожидает его самого и Синьора в случае задержания с поличным. Наконец, в конце улицы, идущей из гавани, показался его агент. Кажется, все чисто. Но Синьор идет, едва передвигая ноги, сгибаясь под тяжестью огромного чемодана. Такие непомерных объемов баулы в послевоенной Европе не без иронии называли «Гросс Магда» — Большая Магда — мечта оккупанта. — Ты что, кирпичей туда навалил? — спросил резидент у своего взмыленного от напряжения и усталости агента. — Да нет, это чертежи бомбардировщика, — улыбаясь, и кое-как переводя дыхание, ответил Синьор. — Правда, сверху я положил немного всяких бумаг и рекламных буклетов, которые не имеют отношения к делу. Это так, на всякий случай. Вдруг кто-нибудь захотел бы поинтересоваться содержимым чемодана… Уже в посольстве, перебирая кипы секретных чертежей и пояснительных записок, Николай Горшков не мог не изумляться той огромной работе, которую провели Синьор и его брат, подбирая материалы по американскому супербомбардировщику. Здесь было все, начиная от самой мелкой гайки, кончая авиадвигателем, оборудованием, вооружением, чертежами и расчетами планера. Но даже этот титанический труд секретного агента не шел ни в какое сравнение с тем риском, которому подвергался сам итальянец и его родственники. И отнюдь не деньги были главной мерой ответственности в этом деле. Вскоре все полученные документы были направлены в Центр. Только через несколько месяцев, когда в Москве разобрались с огромным количеством чертежей, схем, расчетов и пояснительных записок, в резидентуру пришла шифровка о том, что добытые материалы являются «чрезвычайно ценными» и «имеют огромное значение». Оперативные контакты с Синьором Николай Горшков поддерживал до 1950 года — вплоть до времени своего отъезда из Италии. А в конструкторском бюро Туполева продолжали изучать добытые резидентурой документы с грифом «Б-29». Прежде всего анализировали новейшие устройства, детали и узлы бомбардировщика, спецматериалы, техническое оснащение и, конечно, его уязвимые места. На основе полученных сведений разрабатывали приемы и методы, а главное — средства борьбы с «летающей крепостью». Именно благодаря этим разработкам на советских истребителях МиГ-15 были установлены 37-миллиметровые пушки, которые стреляли фугасными снарядами. Пробивая обшивку, они взрывались уже внутри самолета, оставляя огромные — полтора-два квадратных метра — пробоины, обрекая непобедимую «летающую крепость» на верную гибель. Эти усилия не прошли даром. В годы войны в Северной Корее советские летчики развеяли миф о неприступности «железных монстров». 12 апреля 1951 года над рекой Ялунцзян 36 истребителей МиГ-15 вступили в бой с 48 «летающими крепостями» и несколькими десятками самолетов прикрытия. В результате было уничтожено девять американских стратегических бомбардировщиков Б-29 и несколько истребителей. С нашей стороны потерь не было. А 30 октября того же года американцы назвали «черным вторником» для своей авиации. В тот день 21 бомбардировщик Б-29 под прикрытием большого количества истребителей совершал налет на аэродром Намси. Эту армаду встретили 44 советских МиГа. В итоге боя были сбиты 12 бомбардировщиков «Суперфортресс» и четыре истребителя Ф-84. При этом на аэродром не упала ни одна американская бомба. Наши потери — один МиГ-15. Вот так, спустя годы, работа резидента в Италии Николая Горшкова помогала одерживать победы на поле боя в Северной Корее. История вторая. Муса Джалиль — предатель или герой? Порою судьбы никогда не встречавшихся людей странным образом переплетаются между собой и даже после смерти оказывают влияние на имя человека и нашу память о нем. Именно так случилось в истории с великим татарским поэтом, автором бессмертной «Моабитской тетради» Мусой Джалилем и резидентом в Италии Николаем Горшковым. Они никогда не встречались, и, уж конечно, не знали друг друга. Сейчас уже трудно поверить, что полные героизма, мужества и любви к Родине стихи Джалиля не публиковались вплоть до 1953 года. Причина проста. В июне 1942 года на Волховском фронте тяжело раненый боец Красной Армии Муса Джалиль попадает в плен. Через несколько месяцев голода и мучений концлагерей его привозят в польскую крепость Демблин. Здесь из башкир, татар, калмыков оккупанты формируют национальные легионы для отправки на фронт и борьбы с партизанами. Вскоре поэт-коммунист находит земляков и вступает в подпольную группу для разложения легионеров. В результате первый же батальон, отправленный на Восточный фронт, перебил немецких офицеров и соединился с белорусскими партизанами. В августе 1943 года фашисты выявили и арестовали подпольщиков. Во время допросов Джалилю сломали левую руку, раздробили пальцы. Но поэта-антифашиста нельзя сломить, его можно лишь уничтожить физически. В конце апреля 1945 года советские войска вели тяжелые бои за Берлин. Когда наши бойцы ворвались в здание тюрьмы Моабит, камеры были пусты. Среди куч хлама, разбитой снарядами щебенки и вороха мусора один из наших солдат увидел лист бумаги, судя по всему, вырванную из книги чистую страницу, с написанным от руки текстом на русском языке. «Я, татарский поэт Муса Джалиль, заключен в Моабитскую тюрьму как пленный, которому предъявлены политические обвинения, и, наверное, буду скоро расстрелян. Если кому-нибудь из русских попадет эта запись, пусть передадут привет от меня товарищам-писателям в Москве, сообщат семье». Скоро записка оказалась в столице Советского Союза, в известном здании на Лубянке. Здесь 18 ноября 1946 года четвертый отдел МГБ СССР завёл розыскное дело на Залилова Мусу Мустафовича (Мусу Джалиля). Он обвинялся в измене Родине и пособничестве врагу. Основанием стали допросы бывшего военнопленного Шамбазова, который рассказал, что Муса Джалиль будто бы остался жив и скрывался где-то в Западной Германии. Были в деле и несколько показаний других военнопленных, которые говорили о подпольной антифашистской деятельности Джалиля в плену. Но им не верили. В том же 1946 году бывший военнопленный Нигмат Терегулов, вернувшись из Германии, принес в Союз писателей Татарии маленький блокнотик с шестью десятками стихов Джалиля. Еще через год из советского консульства в Брюсселе пришла вторая тетрадь. Из Моабитской тюрьмы ее вынес бельгийский патриот Андре Тиммермане и, выполняя последнюю волю поэта, отправил стихи на его родину. Был еще один сборник стихов из Моабита. Его привез бывший военнопленный Габбас Шарипов. К сожалению, и Терегулов, и Шарипов были арестованы и погибли в бериевских лагерях, а бессмертные стихи еще несколько лет не могли увидеть свет. Они оказались в архивах органов госбезопасности ТАССР. Впрочем, чекистов можно понять. От проверенной закордонной агентуры они знали, что поэта видели в Германии. Некоторое время он даже был на свободе, гулял по Берлину без охраны и в гражданском костюме, встречался с татарскими эмигрантами и руководителями профашистского татарского комитета «Идель-Урал» и даже отдыхал в пансионате для легионеров. В апреле 1947 года имя Мусы Джалиля было включено в список особо опасных преступников. О нем собиралась любая информация. Его разыскивали не только в СССР, но и за границей. Сейчас уже не осталось документальных подтверждений того, как узнал о Джалиле резидент советской разведки в Италии. По одной из версий, Николай Горшков в последний год войны получил от своих агентов-антифашистов сведения, что в Берлине действует подпольная организация, во главе которой стоит татарский поэт. Еще до войны разведчик мог читать его стихи, которые публиковались в газетах и журналах поволжского региона, а также в центральных издательствах. Судя по всему, резидент по собственной инициативе направил в Берлин одного из своих агентов, чтобы установить связь с подпольщиками. Увы, к тому времени группу антифашистов уже арестовали. Но работа по поиску Джалиля не прекращается. В январе 1946 года к Николаю Горшкову попадает еще одна Моабитская тетрадь. Ее принёс в советское посольство в Риме турецкий подданный, этнический татарин Казим Миршан. Сборник направляется в Москву и… бесследно исчезает. В пресс-бюро Службы внешней разведки мне подтвердили достоверность этой истории. Действительно, Николай Горшков интересовался судьбой татарского поэта. Со слов советского разведчика Николая Батраева, который несколько месяцев работал в итальянской резидентуре под руководством Николая Горшкова, кто-то из доброжелателей передал в резидентуру один из сборников Моабитской тетради. Разведчики тут же переправили стихи на родину. К сожалению, этот сборник затерялся в архивах и до сих пор не найден. Тем не менее позитивная информация о поэте была доложена руководству и сыграла определенную роль в его реабилитации. К тому времени усилиями татарских писателей, руководителей республики и местных органов госбезопасности удалось собрать неопровержимые свидетельские показания о подпольной работе Джалиля и доказать факт его гибели. И вот долгожданный ответ из Москвы: «В связи с гибелью разыскиваемого в 1944 году оперативное розыскное дело на него прекращено». Тем не менее до смерти Сталина и расстрела Берии имя Джалиля оставалось под запретом. Заговор молчания нарушила «Литературная газета». Благодаря главному редактору Константину Симонову, 25 апреля 1953 года в ней была опубликована первая подборка моабитских стихов. Уже 2 февраля 1956 года за мужество, проявленное в боях с немецко-фашистскими захватчиками Муса Джалиль посмертно был удостоен звания Герой Советского Союза. А еще через год за цикл стихов «Моабитская тетрадь» он первым из советских поэтов стал лауреатом Ленинской премии. И вот совсем недавно, уже в наши дни, в «Пражском архиве» Чехии была найдена выписка из приговора Второго Имперского суда фашистской Германии за 12 февраля 1944 года. В ней — список приговоренных к казни через гильотину одиннадцати татарских пленных. Состав преступления — содействие врагу, то есть Советскому Союзу. Под номером пять — фамилия писателя Гумерова (именно так называл себя в плену Джалиль) 1906 года рождения. Приговор был приведен в исполнение в тюрьме Плетцензее, где под ножом гильотины в разное время приняли смерть около трех тысяч антифашистов. В 2006 году в России широко отмечалось столетие со дня рождения татарского поэта. И лишь сейчас выяснилось, что в реабилитации его имени есть доля участия и сотрудников внешней разведки. Один из них — резидент в Италии Николай Горшков. История третья. Как добывали английского «быка» «Бык» — это условное обозначение английского зенитного снаряда с радиовзрывателем, изобретенного и принятого на вооружение в последние месяцы войны. Его отличала удивительная точность попадания и большая сила поражения воздушных целей, летящих на больших высотах. В те годы в Советском Союзе не было подобных боеприпасов, и потому разведка охотилась за чертежами такого снаряда. Соответствующее задание получила и резидентура Николая Горшкова. Было известно, что высадившиеся в Италии войска его величества имели эти снаряды на вооружении. Но остались ли они на военных складах после ухода англичан? И если да, то где именно? И как достать хотя бы один экземпляр? Через агентурные позиции установили, что некоторое количество таких боеприпасов будто бы хранится на военных складах противовоздушной обороны. Узнали и место дислокации этих арсеналов — город Бергамо, где находился штаб одного из военных округов и школа по подготовке младших командиров. Чтобы найти оперативные подходы, Николай Горшков восстановил связь с агентом, который под псевдонимом Ромбо еще до войны сотрудничал с советской разведкой. Антифашист, пожилой ученый-химик предоставлял в те годы информацию по новейшим взрывчатым веществам, которые использовались армиями Муссолини и Гитлера. По заданию советской разведки агент выехал на север страны в Бергамо, где через своих родственников и бывших учеников выяснил, что на артиллерийских складах «быков» уже нет. Но найти их можно в старых арсеналах на побережье, где в годы войны высаживался английский десант. Чтобы на вполне легальных основаниях получить сведения, а в случае удачи и образцы снарядов, резидентура решает… организовать фирму по подготовке чертежей для научно-технических журналов. Возглавлять контору будет, конечно, Ромбо. Для него снимают помещение, закупают мебель, делают солидную вывеску. Первые недели легализации чертежного бюро превзошли все ожидания. От различных изданий посыпались заказы, и фирма не только окупила все первоначальные расходы, но и стала приносить ощутимую прибыль. Вскоре под благовидным предлогом Ромбо вышел на контакт с руководством склада и смог получить не только чертежи снаряда, подробную опись отдельных узлов и деталей, схему устройства по радионаведению и химический состав взрывчатого вещества, но и по себестоимости приобрести сам снаряд. Вскоре полученную информацию и снаряд уже изучали в конструкторских бюро Советского Союза. Как позднее отмечали профессионалы, работа разведчиков по получению английского «быка» позволила в несколько раз сократить сроки и расходы по созданию советских образцов аналогичных снарядов. Более того, произошел коренной перелом в вооружении отечественных сил противовоздушной обороны. В то время еще не было ракет, но теперь все воздушные цели, идущие на больших высотах, с успехом поражались нашей зенитной артиллерией с помощью новых снарядов. А работы в те годы зенитчикам, особенно в приграничных районах страны, хватало. С сопредельных территорий запускались высотные зонды и воздушные шары, с которых велась разведка и фотосъемка, разбрасывались антисоветские листовки. Кстати, доработанное и усовершенствованное устройство радионаведения было установлено и на первых ракетах ПВО. Именно с его помощью удалось сбить 1 мая 1960 года американский самолет-разведчик, пилотируемый Фрэнсисом Пауэрсом. Идя на высоте 20 километров, он был неуязвим для наших истребителей-перехватчиков. И только ракета с радиоуправляемой боевой головкой прервала разведывательный полет самолета, а спустившийся на парашюте летчик был пойман и предстал перед судом. Но вряд ли догадывался полковник разведки Николай Михайлович Горшков, что в этом успехе наших войск противовоздушной обороны была и его заслуга. Герой России — вольнонаемный ГРУ Этот разведчик мог попасть в румынскую тюрьму, быть повешенным в гестапо, сесть на электрический стул в США или Канаде. Но вопреки всему он прожил долгую и счастливую жизнь. Всего за десять дней до смерти вольнонаемный Главного разведывательного управления Генштаба Вооруженных сил нашей страны Ян Черняк стал Героем России за подвиги, которые совершил… более пятидесяти лет назад. Уже в больнице Золотую Звезду 86-летнему военному разведчику-нелегалу вручили, а точнее — передали его жене, начальник Генштаба генерал-полковник Михаил Колесников и начальник военной разведки генерал-полковник Федор Ладыгин. Свидетели этой необычной для больничной палаты церемонии рассказывали, что виновник торжества был в крайне тяжелом состоянии, сознание к нему возвращалось все реже и реже. Но с помощью жены он холодеющей рукой дотронулся до Золотой Звезды и тихим голосом внятно произнес: «Служу Отечеству». А 19 февраля 1995 года Ян Петрович умер. После награждения, в скупом комментарии Михаил Колесников отметил, что с 1930 по 1945 год Черняк «работал там же, где и знаменитый телегерой Штирлиц — Максим Исаев». Рассекреченные архивные документы из личного дела разведчика еще более лаконичны. В них отмечено, что в военные годы (с 1941 по 1945) Черняк «служил в войсковой части номер 38 729 и выполнял особые задания советского командования в тылу врага». Все документы о биографии Яна Черняка, его работе и добытых им секретных материалах до сих пор хранятся в строжайшей тайне в ГРУ Достоянием гласности стала лишь ничтожная часть этого архива. Даже некролог о смерти героя России был опубликован в «Красной звезде» без его фотографии. Но мне удалось переговорить с высокопоставленными сотрудниками Главного разведывательного управления, ознакомиться с некоторыми воспоминаниями и публикациям и узнать уникальные факты его биографии. Кстати, падкая на сенсации российская пресса, с подачи генерала Колесникова, именно в Яне Петровиче Черняке нашла прообраз легендарного Штирлица. Уже работая в ТАСС, он по просьбе руководства ГРУ встречался с Юлианом Семеновым, когда тот писал книгу о советском разведчике полковнике Максиме Исаеве. Увы… Эту легенду развеял сам Черняк, поскольку считал многие сюжетные повороты «Из семнадцати мгновений весны» абсолютно нереальными. Ну, в частности, не мог кадровый советский разведчик занимать столь высокую должность в высшем эшелоне РСХА, имея даже самую фантастическую легенду. Проверка фашистскими спецслужбами биографий руководящих сотрудников едва ли не до седьмого колена исключала такую возможность. А вот агентура из числа высокопоставленных «партайгеноссе» у советских разведчиков была. И некоторые из этих вербовок осуществил Ян Черняк. Но давайте обо всем по порядку. Янкель Пинхусович Черняк родился шестого апреля 1909 года на Буковине, которая тогда была румынской территорией. Отец — мелкий еврейский коммерсант родом из Чехии и мать — мадьярка из Будапешта, погибли в годы Первой мировой войны. Воспитываясь в сиротском приюте, мальчик окончил среднюю школу, но по причине своей национальности не смог продолжить образование в Румынии. В 18 лет он уезжает в Прагу и поступает в высшее техническое училище. Технарь по природе, он стал одним из лучших учеников. Здесь же увлекся социалистическими идеями, а еще сумел к двадцати годам выучить семь(!) языков, в том числе немецкий, венгерский, иврит, чешский, румынский. Его даже часто принимали за уроженца западногерманских земель. Окончив училище, Ян устроился на электротехнический завод, но в связи с экономическим кризисом вскоре был уволен. Что ж, нет работы — надо учиться. И Черняк едет в Веймарскую Германию, где поступает в Берлинский политехнический колледж, там же становится членом коммунистической партии. После окончания учебы он решает вернуться в Румынию, но перед отъездом, в июне 1930 года состоялась его встреча с Матиасом — сотрудником Четвертого разведывательного управления Рабоче-крестьянской Красной Армии. В одном из небольших берлинских гаштеттов за чашкой кафе и состоялась вербовка. Ненависть к нарождающемуся фашизму, авторитет Советской России и социалистические взгляды Черняка стали залогом его сотрудничества и активной работы на разведку РККА. А в Бухаресте его призвали в армию. По уровню образования он должен был стать офицером, но по национальности годился лишь в рядовые маршевых пехотных рот. За небольшой презент и взятку, которые пришлось дать члену призывной комиссии, Черняк попадает в школу сержантов, а затем — писарем в штаб артиллерийского полка. За год службы ставшие ему известными сведения о численности и дислокации артиллерийских частей, их вооружении, планах на военное время и мирный период уходили в Москву. Именно здесь молодого разведчика миновала угроза первого провала. Румынская служба безопасности арестовала его связника — молодую девушку, но та не выдала штабного сержанта. Окончив через год службу, Ян навсегда покидает Румынию и уезжает в Германию, где восстанавливает свои связи с антифашистами. Более того, под руководством советской военной разведки он создает собственное резидентурное звено, и в Центр начинает поступать информация о вооруженных силах Германии, ее техническом и боевом обеспечении, политической обстановке в стране и армии, нынешних и потенциальных союзниках фашизма. Для этого ему приходиться колесить по Европе, знакомясь с самыми разными людьми и добывая секретные сведения. В 1935 году в руки бельгийской контрразведки неожиданно попадает один из информаторов Черняка. В связи с этим Ян получает от своего куратора из разведывательного управления РККА распоряжение срочно выехать в Прагу и затаиться. Но разведчик просится в Москву и вскоре получает разрешение. Здесь, в столице СССР, менее чем за год он должен был не только выучить русский язык, но и пройти фундаментальную специальную подготовку для нелегальной деятельности за границей. Курс агентурной работы, умение вести слежку и избавляться от «хвоста», обеспечение двусторонней связи, тайниковые операции, способы копирования секретных документов, физическая и боевая подготовка — вот лишь небольшой перечень спецдисциплин, которыми овладел Ян Петрович. Учеба ему всегда давалась легко. Обладая феноменальной памятью, он с одного прочтения воспроизводил десятистраничный текст, изложенный на любом знакомом ему языке, без труда запоминал расположение полусотни предметов в комнате. Перед отъездом Черняк имел продолжительную встречу со своим латышским тезкой — начальником Четвертого управления Генштаба РККА Яном Берзиным, которому и предложил организовать работу по Германии не только на ее территории, но и с позиций третьих стран. Наиболее предпочтительными были Франция, Италия, Нидерланды, Швейцария. Именно в Швейцарию и был откомандирован Черняк. К новому месту работы разведчик добирался достаточно долго, преодолел несколько границ, не раз менял документы. В дороге поиздержался так, что пришлось даже голодать. Выручили родственники, которые проживали в Берне. Встретившись с представителем Центра, Черняк получил конкретное задание — организовать получение и отправку в Москву документальных сведений о разработках в области артиллерийских, танковых и авиационных систем, чертежей новых образцов стрелкового оружия, авиабомб и радиолокационных приборов. Определенный акцент делался и на получении сведений о разработках по химическому и бактериологическому оружию. За несколько месяцев разведчик сумел создать группу «Крона», куда завербовал около двух десятков источников ценной информации. Были среди них и руководитель исследовательского центра авиационной фирмы, секретарь министра, офицер разведки, высокопоставленный офицер штаба и даже банкир, через которого удалось получить список закрытых финансовых счетов некоторых высокопоставленных нацистских бонз. Группа работала 11 лет, но так и не была раскрыта. Именно поэтому архивные материалы о работе Яна Черняка в годы Великой Отечественной войны так тщательно бережет Главное разведывательное управление. Не исключено, что до сих пор живы родственники тех, кто работал в одной команде с советским разведчиком. Конечно, не за ордена и звания помогали советской военной разведке добывать ценнейшую секретную информацию наши закордонные источники. Антифашистские настроения и коммунистические идеалы были основной движущей силой, которые помогали в подборе агентов. Так дочь известного инженера, который участвовал в разработке новейших образцов немецких танков, передавала нашему разведчику секретные чертежи боевых машин, пока ее отец выпивал свою послеобеденную кружку пива. В считанные минуты их переснимали и готовили для отправки в Москву, а подлинники возвращали на место. Но были и другие, еще более фантастические примеры. Еще в 1937 году Ян Черняк будто бы завербовал кинозвезду, экранный символ фашистской Германии, а потом и мирового кино, актрису венгерского происхождения и любимицу министра пропаганды Геббельса Марику Рёкк. Это она сыграла в 1944 году главную роль в фильме «Девушка моей мечты», которым бредил весь Третий рейх, а потом Америка, Франция и даже Советский Союз. Кстати, ее настоящее имя — Мария (по другим даным — Илона) Керрер. Она родилась в Каире в 1913 году. Жила и работала во Франции и США. Карьеру танцовщицы начала с одиннадцати лет. Ее коронный номер — венгерский танец чардаш. Благодаря ему она стала известна в Париже, а чуть позднее в Нью-Йорке. Потом началась и ее карьера в кино. В 1935 году Мария Керрер получила выгодный контракт в Берлине. Ее пригласили только благодаря внешности. Светловолосая, с идеальной фигурой — она как нельзя лучше соответствовала женскому стандарту красоты нордической расы. А то, что актриса с трудом объяснялась по-немецки и немилосердно коверкала язык — никого не смущало. На свое первое приглашение к Гитлеру она пришла в вечернем платье, и вместо традиционного приветствия вскинутой рукой (в роскошном платье это выглядело бы весьма некстати) она, ко всеобщему изумлению, сделала книксен. Фашистские бонзы изумились еще больше, когда в ответ Гитлер, тоже слегка ошеломленный, поцеловал ей руку. Говорят, что этот поцелуй открыл перед актрисой все двери рейха. Став подругой жены Геббельса Магды, Марика Рёкк получила доступ к ценнейшей разведывательной информации. Через несколько лет после окончания войны Марика Рёкк вновь снималась в кино, некоторое время жила в социалистической Венгрии (не является ли это косвенным подтверждением тому, что она, действительно, сотрудничала с советской разведкой в годы войны) и даже владела небольшой австрийской кинофирмой. Умерла она в Австрии в мае 2004 года. На просьбу подтвердить или опровергнуть эти сведения, мои высокопоставленные собеседники из ГРУ говорили лишь о том, что еще не пришло время вот так, «в лоб», обсуждать эту тему… И все же, если предположить, что эта мировая кинозвезда действительно сотрудничала в те годы с военной разведкой нашей страны, то можно лишь представить, какая информация попадала в Москву с ее помощью. Мата Хари, как говорится, и рядом не стояла… Сама Марика Рёкк, которая почти на десять лет пережила Яна Черняка, до последней минуты жизни хранила тайну и унесла ее с собой. Так что теперь открыть секрет ее возможного тайного сотрудничества с военной разведкой Советского Союза могут только архивы ГРУ, с которых никогда не будет снят гриф «Хранить вечно». Но если это и случится, то лет через сто — не меньше. С 1938 года, после Мюнхенского соглашения и в период Второй мировой войны советский разведчик продолжает работу на нелегальном положении во Франции, Швейцарии, Англии. Удивительно, но за время нелегальной работы, когда в огне большой войны полыхала вся Европа, гестапо не раскрыло ни одного из агентов резидентуры «Крона», руководимой Яном Черняком, хотя работали эти люди и в Германии, и в Италии, и в некоторых оккупированных фашистами странах. Более того, трое из завербованных им агентов около тридцати лет сотрудничали с военной разведкой Советского Союза, а 16 человек из резидентуры Яна Черняка за особые заслуги получили ордена Ленина, Трудового Красного Знамени, Красной Звезды и «Знак Почета». Это произошло уже после войны, в апреле 1946 года. Но в списке отмеченных не было фамилии резидента. Лишь в 1958 году он получает орден Трудового Красного Знамени, да и то уже за послевоенную деятельность. Еще 12 июня 1941 года Ян Черняк с помощью своей агентуры добыл и передал в Москву приказ главнокомандующего сухопутными войсками Германии о сроке, основных целях и планах нападения на СССР в рамках операции «Барбаросса». В его донесении отмечалось: «22 июня, 3 часа 30 минут — начало наступления сухопутных войск Германии». Сейчас уже вряд ли стоит выяснять, кто первым отправил в Центр эту стратегически важную для Советского Союза информацию — Рихард Зорге, Леопольд Треппер или Ян Черняк. Главное в том, как распорядилось этими сведениями партийно-политическое руководство страны. На сообщение Черняка Сталин отреагировал как на очередную британскую провокацию. И это при том, что в отличие от резидентуры Рамзая (Рихарда Зорге) группе «Крона» Сталин и его окружение доверяли. Именно поэтому другие сообщения Черняка принесли стране реальную пользу, будь то новейшие акустические системы в первые дни войны, материалы о стрелковом, артиллерийском вооружении в самый разгар боевых действий, или документы по реактивной авиации и даже оружию возмездия — ракетам ФАУ-1 и ФАУ-2 в финальный период сражений. Так, за несколько недель до начала упреждающего наступления на Курской дуге Ян Петрович направил в Центр копию оперативного плана германского командования. А за два месяца до этой битвы советские конструкторы имели возможность по материалам группы «Крона» изучить наиболее уязвимые места танка «Тигр», который немцы считали своим непобедимым сверхсекретным оружием. Именно на основании этих разработок уже в ходе боев нашими артиллеристами-бронебойщиками была выработана тактика успешной борьбы с новым немецким танком. Именно Черняк завербовал ученого из германской бактериологической лаборатории, где разрабатывались образцы биологического оружия, способного уничтожить население едва ли не половины Европы. От «Кроны» поступала не только документальная информация, чертежи и фотоснимки, но и образцы отдельных узлов техники и вооружения. «Присланные за последние 10 месяцев материалы представляют очень большую ценность для создания радиолокационного вооружения Красной Армии и Военно-Морского Флота. Особая их ценность заключается в том, что они подобраны со знанием дела и дают возможность не только ознакомиться с аппаратурой, но в ряде случаев изготовить аналогичную, не затрачивая длительного времени и значительных средств на разработку. Кроме того, сведения о создаваемом немцами методе борьбы с помехами позволили нам уверенно развивать новую и мало известную технику радиолокации и разрабатывать соответствующие контрмероприятия». «Полученные материалы на 1082 листах и 26 образцов изделий следует считать ценной информацией. Просим принять меры к получению следующей части документов». «Получили 475 иностранных письменных материалов и 102 образца аппаратуры. Подбор материалов сделан настолько умело, что не оставляет желать ничего иного на будущее… Полученные сведения имеют большое государственное значение». Все это цитаты из документов архива Государственного Комитета Обороны, в которых давалась оценка эффективности работы Яна Черняка и его группы. Только за 1944 год из резидентуры в Центр было направлено двенадцать с половиной тысяч(!) листов технических чертежей и документов, десятки образцов аппаратуры по радиолокации, самолетостроению, корабельному вооружению, электроприборам и другим отраслям военной науки и техники. Судя по всему, в потоке ценной информации были не только немецкие документы, но и некоторые секреты союзников, которыми они не торопились делиться с нами. В тяжелые для нашей страны годы эти сведения позволили сэкономить миллионы рублей, при этом жалованье самого резидента в предвоенные годы было сокращено на четверть. Об этом мало кто знает, но именно Ян Черняк внес бесценный вклад в оборону Москвы в 1941 году. Добытая им информация позволила создать радиолокационные станции, которые еще на дальних подступах могли предупреждать о налетах фашистской авиации. В начале 1942 года руководство военной разведки ставит перед резидентом Дженом (под этим псевдонимом Ян Черняк работал в Англии) задачу изучить и завербовать крупного ученого физика из Кавендишской лаборатории Кембриджа Алана Нанн Мэя. Он был доктором физики, секретарем бристольского, а позднее кембриджского отделения Национального исполкома ассоциации научных работников Великобритании, имел большой авторитет в научных кругах, участвовал в британской ядерной программе «Тьюб Эллойз». Установив контакт с ученым, Ян Петрович сумел убедить Мэя, который симпатизировал коммунистическим идеям, в необходимости сотрудничества с СССР. С тех пор в совершенно секретных документах советской военной разведки Мэй проходил под псевдонимом Алек, и от него поступала документальная информация об английских разработках по проблеме урана. До конца года от Алека поступило 130 страниц уникальной информации об установках по отделению изотопов урана, принципах получения плутония и даже чертежи «уранового котла». В январе 1943 года Мэй был переведен в Канаду, где продолжались секретные разработки. На последней встрече Алек и Джен отработали линию поведения ученого и направление сбора секретных сведений, обусловили способы восстановления связи. Продолжил работу над атомным проектом Ян Петрович и после войны. Но эта часть его биографии окутана еще большей завесой секретности. По одним сведениям, нелегал Джен выехал в Канаду уже в качестве военного разведчика, работающего под посольским прикрытием, когда еще не высохли чернила на акте о капитуляции Германии. Но не исключено, что он мог остаться в Европе, где сам или через своего связника снова встречался с Мэем. Так или иначе, но в период между январем и сентябрем 1945 года в Москву от Черняка вновь стала поступать информация о «манхэттенском проекте». Это был перечень научно-исследовательских объектов США и Канады, занимающихся атомной проблематикой, доклад Ферми о ходе работ по созданию атомной бомбы, типы изотопов урана, которые использовались в бомбах, сброшенных на Хиросиму и Нагасаки, ежесуточная производительность этого материала на заводе в Клинтоне и даже натуральный образец урана-235, — 162 миллиграмма в виде окиси на платиновой фольге. Работа Яна Черняка, которому в тот год исполнилось только 36 лет, имела прекрасную перспективу. Но… В начале сентября 1945 года из канадской резидентуры военной разведки сбежал, прихватив с собой шифры и радиограммы, и попросил политического убежища лейтенант Игорь Гузенко. Конечно, предатель не знал агентуру Яна Черняка лично. Но в одной из шифровок указывалось, что агент советской разведки, работающий под псевдонимом Алек, передал информацию чрезвычайной важности об «атомном проекте». Все силы американской, английской и канадской спецслужб были брошены на то, чтобы установить, найти и арестовать этого агента. В конце концов расследование привело западных контрразведчиков к Алану Мэю. Уже 4 марта 1946 года Мэй был арестован в Англии, в мае того же года осужден на 10 лет тюремного заключения, но отсидел только шесть. Столь мягкий приговор обусловлен тем, что Мэй так и не признал себя виновным, а контрразведка так и не смогла установить, кому, где и при каких обстоятельствах он передал секретные сведения. В связи с предательством Гузенко Центр принял меры для вывода в Советский Союз Яна Черняка. Одни утверждают, что его вывезли в Севастополь на советском военном корабле, который в тот момент находился в Америке с визитом доброй воли. В ходе операции по выводу разведчика его будто бы даже переодели в форму краснофлотца в одном из гостиничных номеров и под видом судового радиста вместе с двумя членами команды он, распевая русские песни, взошел по трапу на корабль. А потом были несколько дней пути, когда ему в целях безопасности не разрешалось сходить на берег и даже прогуливаться по палубе во время заходов корабля в иностранные порты. Потом весь экипаж корабля даже писал расписки о неразглашении ставших им известных секретных сведений в отношении нелегального моряка-радиста. По другой версии Яна Петровича без особых трудов доставили в Москву из послевоенной Европы. Впрочем, это не имеет особого значения. Главное в том, что Сталин был страшно разгневан предательством и последующим провалом всей военной резидентуры в Канаде, арестом почти двух десятков наших агентов и международным скандалом по этому поводу. Был отозван на родину и арестован резидент полковник Николай Заботин, его жена и сын. Нависла угроза и над Яном Черняком. К счастью, и на сей раз все обошлось. О каких-либо наградах, тем паче о присвоении ему офицерского звания даже не заикались. В армии до сих пор ходит грустная шутка: «Если не наказали, значит, похвалили». И все же коллеги выхлопотали для бывшего военного разведчика не бог весть какую должность переводчика в ТАСС, приглашали в свое ведомство для чтения лекций по агентурной работе, да еще помогли получить однокомнатную квартиру. В ней и прожил Ян Петрович до конца своих дней на пенсию вольнонаемного сотрудника ГРУ вместе с женой Тамарой — врачом одной из московских больниц. Вместе они прожили почти полвека, но детей у них не было. С тех пор в память об уникальном разведчике остались лишь несколько фотографий (Ян Петрович не любил фотографироваться) да небольшой могильный памятник на Преображенском кладбище Москвы. — Когда же будут рассекречены материалы о жизни героя-разведчика? — поинтересовался я у одного из высокопоставленных сотрудников ГРУ. — Наверное, никогда, — с некоторой грустью ответил мой собеседник. — Разведка, а военная особенно, не любит, когда о ней говорят даже шепотом… Так кто же они, настоящие «сволочи»? Контрразведывательный подтекст нашумевшего фильма У войны не женское лицо. И уж тем более не детское. Но именно дети стали героями киноленты режиссера Александра Атанесяна по повести Владимира Кунина «Сволочи», премьера которой с водкой и салом (а для гурманов — с шампанским и тартинками), солдатами в форме образца 1943 года и даже фронтовым грузовиком-полуторкой состоялась в Москве. Сюжет прост. Освобожденный из сталинской тюрьмы спортсмен-альпинист по заданию НКВД готовит в секретном высокогорном лагере, откуда не сбежать и где не спрятаться, диверсантов-убийц, набранных по тюрьмам из числа отъявленных головорезов нежного возраста— 10–14 лет. Дивный детский мат на фоне не менее дивных заснеженных гор, паханы и шестерки, кровавые разборки, в том числе со смертельным исходом, в общем, нормальный уркаганский быт на зоне, помноженный на детскую ярость, ненависть, цинизм и неутолимую злобу. От настоящих зеков этих малолеток отличает лишь то, что вместо заточек у них в руках настоящее оружие — десантные ножи, тротиловые шашки, винтовки и автоматы. И владеют они этими орудиями убийств с точностью и надежностью хорошо отлаженного механизма. Так что пока их взрослые наставники рефлексируют по поводу того, что нельзя обрекать на смерть детей, даже отпетых негодяев, даже во время войны и даже во имя великой цели, эти самые малолетние отморозки ни в грош не ставят старших. Они хамят, огрызаются, даже угрожают, а при случае запросто могут и «урыть» любого. Когда же дело доходит до уничтожения фашистской базы, то взрывают ее малолетние бандюки не во имя долга и победы над страшным врагом, а по закону воровского общага — зуб за зуб — чтобы отомстить за своих убитых корешков. Впрочем, и враг-то фильме какой-то не такой. Сентиментальный фашистский офицер, причитающий над трупами пацанов, только что, еще в воздухе расстрелянных по его приказу из крупнокалиберных пулеметов («Ведь это же дети, совсем дети…!»), становится зрителю ближе и эмоционально привлекательнее, чем сотрудники НКВД, контрразведчики «СМЕРШ» или красноармейцы-охранники, с лицами, будто вырезанными из фанеры. Они, судя по фильму, и есть те самые «Сволочи», которые олицетворяют советскую власть, страну, государство. Конечно, каждое время рассматривает войну со своих позиций. В 1941-м, когда враг стоял у стен Кремля, стране была нужна публицистика высокого накала Ильи Эренбурга, разбудившая животную ярость и смертельную ненависть к фашистам. И гротескно-уродливый образ Гитлера в карикатурах «Окон ТАСС» вызывал не страх, а злобу и презрение. Затем в литературе и кино был пафос великой Победы, прославление героического подвига советского народа в борьбе с коварным и сильным врагом. Потом пришло время глубинного осмысления войны во всех ее как героических, так и ужасающих проявлениях — время «лейтенантской» прозы. Но в девяностые годы произошел надлом. Мы вдруг узнали, что Победа досталась не ценой запредельных усилий и потерь всей страны, а благодаря лишь заградотрядам НКВД. И не маршевые роты и полки отстаивали каждую пядь родной земли, а штрафники из дисбатов. И вот — логическое завершение этой цепочки. Врага побеждают уже не просто уголовники, а отпетые преступники-малолетки с замашками Рэмбо… К сожалению, весь этот эффектно, ярко и даже небесталанно отснятый криминальный экшн преподносится как «ПРАВДА о войне. Правда страшная и шокирующая». И зритель этому верит, причем верит наивно и безоглядно… И чем более талантливо вранье, тем сильнее зрительская вера. Впрочем, сами авторы фильма говорят о том, что у них нет ничего, что подтверждало бы «правду» о лагере НКВД для подготовки малолетних диверсантов. — Ни у меня лично, ни у одного из моих ассистентов нет ни одного архивного документа, подтверждающего существование таких лагерей на территории Советского Союза, — заявил Александр Атанесян, один из участников кинопроекта. В таком случае оставим полет безудержной фантазии на совести создателей фильма и попытаемся отыскать эту самую правду. — В архивах органов госбезопасности нет никаких документов, которые бы свидетельствовали о деятельности хотя бы одного такого лагеря, — отметил в беседе со мной один из руководителей Центра общественных связей ФСБ РФ Олег Матвеев, который долгие годы изучает архивные материалы советской контрразведки времен войны. — Но, может быть, документы засекречены или уничтожены? — Мы изучили все, даже совершенно секретные документы НКВД времен войны, — продолжает мой собеседник. — И ничего не нашли. Уверяю вас, если бы хоть один такой лагерь был в действительности, мы бы отыскали его следы в архивах. Ведь он не мог существовать в полной изоляции сам по себе. Выписывались бы командировочные удостоверения сотрудникам, документы на оружие, продовольствие, наконец, личные дела на спецконтингент и инструкторов, послужные списки, характеристики, задания диверсантам и уйма других бумаг. И таких документов набралось бы немало. Но ничего этого нет. Изучали мы и трофейные документы фашистских спецслужб, которые также пытались отслеживать наши спецшколы НКВД. Но и там нет никаких сведений о подготовке в СССР подростков-диверсантов. — А что же есть? — Вот, смотрите… С этими словами Олег Матвеев открыл сейф и вытащил полтора десятка архивных папок разной толщины. Порыжевшие за 60 лет и обтрепанные по краям картонные обложки уголовных, розыскных и следственных дел, рыхлая, всех оттенков желтизны бумага. Давно привыкнув к распечатанным на лазерных принтерах текстам, не без любопытства листаю шуршащие листы папиросной бумаги с бледным шрифтом какой-нибудь трофейной пишущей машинки «Ундервуд» с наскоро перепаянными, а оттого и прыгающими русскими буквами. Но большинство документов выполнены от руки, скорописью фиолетовыми чернилами или химическим карандашом на хрупких и ломких от времени листах. Встречаются и вовсе уникальные страницы, где текст написан на обратной стороне плакатов военной поры и даже обрывках топографических карт. А вот и уникальная «Синяя книга», некоторые материалы которой не рассекречены до сих пор. Сюда на протяжении всей войны заносились и систематизировались добытые различными путями сведения об органах безопасности, разведки и контрразведки, а также диверсионных школах фашистской Германии независимо от места их расположения — будь то территория рейха, фашистские страны-союзники или оккупированные районы Советского Союза. Читаю: «Школа подготовки подростков-диверсантов в местечке Гемфурт близ города Касселя (Германия) была организована в июле 1943 года и называлась Зондеркоманда «Гемфурт». Начальник школы — унтер-офицер Шимек. Подбор, вербовку и обучение проводят попавшие в плен бывшие офицеры Красной Армии. Школа вербует 13–17-летних агентов обоего пола из детских домов Орши и Смоленска. Одновременно в школе обучалось 25–75 детей. Заброска подростков-диверсантов на территорию СССР проводилась самолетами. Агенты забрасывались парами в гражданской одежде и без документов для проведения диверсий преимущественно на железных дорогах. В первые дни августа 1944 года более 60-и выпускников школы были заброшены на территорию Белоруссии. В феврале 1944 года школа переведена из Гемфурта в замок Бишофсфельден в шести километрах от города Конин. В августе 1944 года передислоцировалась в город Жгув, затем в Луккенвальд и объединилась с зондерлагерем «Абвер-2». Аналогичная спецшкола действовала в Бобруйске, где подростков натаскивали на ведение разведки ближних тылов Красной Армии. А школа в городе Славянске обучала детей-разведчиков действовать в условиях ближнего и дальнего тыла. Диверсантов-парашютистов из числа молодежи 14–20 лет готовили и в краснодарской элитной спецшколе. В Орше обучали подрывников-диверсантов. По неподтвержденной информации, с 1942 года в городе Краматорске велась подготовка «спящих» агентов из числа подростков для оседания в глубоком советском тылу. «Спящий» — это значит затаившийся до времени агент. После легализации он ведет жизнь обычного человека и даже не выходит на связь со своими руководителями. Задания у него могут быть разные — от диверсионной и агитационной антисоветской деятельности до выполнения террористических актов в отношении руководителей государства. За скупыми строчками казенных бумаг — десятки жизней советских ребятишек, волею судьбы оказавшихся в фашистских разведшколах. Открываю первое попавшееся под руку дело. Читаю и поражаюсь тому, сколько горя, страданий и житейских трагедий пришлось вынести Саше Строганову — пацану из смоленской деревни, которому к началу войны едва исполнилось 12 лет. С отцом и двумя братьями он ушел в партизаны, сражался с карателями. В одном из жестоких боев, когда часть отряда была уничтожена, погиб его старший брат. Пробираясь в родную деревню, Саша был пойман фашистами. Затем мучительно долгие месяцы голода, кошмара и смерти в концлагере, детском доме и диверсионной школе в Гемфурте. Его обучали полгода и в августе 1944 на парашюте забросили в район Бреста с заданием подрывать паровозы и железную дорогу. У мальчишки хватило ума отказаться от проведения диверсии, но не хватило смелости обратиться в милицию. Он добрался до родной деревни, где узнал, что все его близкие погибли. В октябре того же года подростка арестовали, обвинили по статье 58, пункт «а» (измена Родине) и по условиям военного времени, несмотря на малолетство, определили срок — три года. Но Особое совещание при НКВД СССР, которое состоялось 28 июля 1945 года, зачло в качестве наказания те девять месяцев, которые он провел в предварительном заключении, и освободило его из-под стражи. В ту пору ему еще и 17 не было, а испытал он столько, что не каждый взрослый мужик сдюжит. В 1995 году заключением прокурора Смоленской области Александр Евсеевич Строганов был полностью реабилитирован. Еще одна папка и еще одна детская трагедия. На глазах 13-летней Маши Полетаевой фашисты за связь с партизанами убили ее мать. Девочку схватили и отправили сначала в Витебский концлагерь, затем в лагерь смерти Майданек, где по приказу изуверов-гестаповцев она вместе с другими заключенными строила крематорий. В июне 1944 года ее перевели в лагерь под Лодзью для детей-диверсантов. Здесь вместе с другими девочками и мальчиками Машу одели в немецкую форму, выдали винтовку, и до ноября 1944 года она проходила специальную подготовку агента-диверсанта. Но в тыл Красной Армии ее забросить не успели. В середине января 1945 года курсантов эвакуировали. В дороге колонну разбомбила советская авиация. Побросав винтовки, девочки небольшими группами разбежались кто куда, а через несколько дней Маша столкнулась с передовым отрядом советских фронтовых разведчиков, которым рассказала о своих злоключениях. Знакомясь с документами, открываю самую толстую папку. Евтухович Юрий Николаевич, 1913 года рождения, уроженец Тамбова, русский, образование н/высшее, лейтенант Красной Армии. В августе 1941 года попал в плен, был переводчиком, затем вступил в фашистский «русский легион», а вскоре стал преподавателем школы унтер-офицеров, где из пленных бойцов РККА готовили карателей. Лично подготовил 28 человек, которые с диверсионными заданиями переправлялись за линию фронта. Предатель был задействован в карательных экспедициях против партизан Смоленской области, сам принимал участие в допросах и расстрелах. За заслуги ему присвоили звание лейтенанта немецкой армии. Летом 1943 года он набирал в детдомах оккупированных советских территорий мальчиков и девочек 10–14 лет, отвозил их в Гемфурт, где служил воспитателем и преподавал основы диверсионно-вредительской работы. Лично завербовал 62 подростка, многие из которых были заброшены в тыл Красной Армии для проведения диверсий. Судя по архивным документам, в конце 1944 года советскими органами госбезопасности был пойман и перевербован один из унтер-офицеров, подготовленных Евтуховичем и заброшенных с диверсионным заданием в наш тыл. Отработав ему легенду прикрытия и задание по разложению сотрудников диверсионной школы, советские контрразведчики переправили агента через линию фронта. Вернувшись на свою базу, агент доложил об «успешно выполненном задании», прошел проверку, а вновь встретившись с Евтуховичем, завоевал его доверие и поступил на службу преподавателем в диверсионную школу для малолеток. Уже в начале 1945 года во время эвакуации школы ему удалось склонить Евтуховича и группу подростков остаться на месте и дождаться подхода Красной Армии. 27 января Евтухович был задержан и вскоре уже давал показания сотрудникам контрразведки «СМЕРШ». Именно эти признания изменника свидетельствуют о том кощунстве, с которым фашисты расчетливо и цинично использовали советских детей в своей диверсионной работе. Враг исходил из того, что на освобожденных Красной Армией территориях было много бездомных подростков, которые в пекле войны и оккупации потеряли своих родителей. Советские бойцы и командиры, местное население сочувственно относились к этим детям, помогали им чем могли и не подозревали их в диверсионной деятельности. Поэтому малолетние агенты могли подойти к паровозам и незаметно бросить в тендер кусок динамита, замаскированный под каменный уголь. Попадая в топку, взрывчатка срабатывала, надолго выводя паровоз из строя. Были обучены подростки и подрыву железнодорожного полотна, обрыву линий связи, а с помощью зажигательных шашек могли уничтожать продовольственные склады, запасы горючего, казармы, автотранспорт, медицинские пункты. Что касается безопасности самих детей, то фашистов она не очень заботила. На все группы отрабатывалась одна-единственная легенда прикрытия: подростки идут в родные края, искать родителей. А «уголь» подобрали на станции, чтобы в деревнях обменять на хлеб. Не интересовала фашистов и выживаемость агентов-малолеток. Кроме взрывчатки каждому перед выброской давали всего по полкилограмма колбасы, булку хлеба, 300 граммов сахара, полпачки табаку, 300–400 рублей советских денег и никаких документов. Зато непосредственно перед посадкой в самолет каждый, независимо от пола и возраста, дополнительно получал… по 100 граммов водки. Поразила меня и практика парашютно-десантной подготовки. Она проводилась… прямо в день заброски уже на аэродроме. В течение нескольких минут детям просто рассказывали, как управлять парашютом во время снижения (чтобы не сесть на деревья) как лучше приземляться (чтобы не сломать ноги) а самое главное — как спрятать парашют. Все остальное — мелочи. Видимо, и водки давали для храбрости. Ведь после такой подготовки даже взрослый не отважится вот так, запросто, выпрыгнуть из самолета. А полупьяных детей, даже если и заартачатся, можно просто выкинуть за борт. Парашют раскроется сам, а дальше — кому как повезет. Вся психологическая подготовка сводилась к запугиванию маленьких диверсантов. Им говорили, что на родине они считаются врагами. И даже если они придут с повинной, их все равно расстреляют. Пережив смерть родителей, дети на собственном опыте испытали, что жизнь на войне не стоит и копейки. Поэтому верили своим «учителям». Евтухович сам составлял учебные планы. Физическая и строевая подготовка, топография, подрывное дело, стрельба, прыжки с высоты два-три метра, идеологическая подготовка. Режим дня в лагерях в общем-то был щадящий. Подъем в 7.30, отбой в 21 час, трехразовое и довольно сытное по условиям военного времени питание, обмундирование. Для детей, едва не умиравших с голода, это был верх блаженства. Практически никак не отрабатывался и способ возвращения после выполнения задания. «Не стреляйте, я друг лейтенанта Бухгольца, мне нужен офицер». Эта фраза, сказанная по-немецки при пересечении линии фронта, была единственным паролем, который должен был помочь юному диверсанту вернуться на свою базу. Этот же текст был отпечатан на маленькой полоске бумаги, свернутой в тугой рулончик и вставленной внутрь резиновой трубочки полсантиметра длиной и полтора миллиметра диаметром. Держу в руках это послание смертника, и прекрасно понимаю: фашистских кураторов не волновало, что этот клочок бумаги, найденный в кармане малолетнего агента, являлся неопровержимым доказательством измены родине и, по сути дела, становился смертельным приговором для его владельца. В дело № 669 вшит конверт, в котором хранятся четыре таких аусвайса. Оно заведено на Шпакова Анатолия Ивановича, 1931 года рождения (значит, на день начала войны ему было 9–10 лет). Уроженец Смоленской области, образование — два класса. С братом, младшей сестрой и матерью угнан немцами в Оршу. По дороге мать умерла, а детей направили в детский дом, затем в лагерь для подготовки малолетних диверсантов. Арестован 2 сентября 1944 года. В деле еще три фигуранта. Все десятилетние пацаны, все с образованием два класса, все прошли одну и ту же диверсионно-разведывательную школу и арестованы в один день. Вот такая судьба — одна на четверых. С немецкой педантичностью фашистскими наставниками было подсчитано, что даже если один подросток из группы в два десятка диверсантов выполнит задание — это уже хорошо, и игра стоит свеч. Остальные пусть погибнут, наберем новых. Это тоже из показаний Евтуховича. Вот еще одна запись, сделанная в ходе допроса этого предателя. «20 декабря 1944 года в район Люблин — Ковель самолетом из Кракова заброшено 10 человек. 22 декабря 1944 года в район Ковель — Брест была заброшена самолетом еще одна группа в количестве 12 детей. Из «С-лагеря» и «Абвергрупп — 209» в тыл Красной Армии 1 и 2 сентября 1944 года (нашли же время для начала диверсионной работы) в общей сложности были заброшены 52 подростка в возрасте 14–15 лет. Никто из этих групп на базу не вернулся». Не хочется верить в гибель этих детей. О том, что многие из них все-таки остались живы, свидетельствуют архивные материалы в отношении Александра Привольного, 1933 года рождения, уроженца села Волково Смоленской области, из крестьян, неграмотного. Это совсем тоненькое дело, всего несколько страниц, но в основе своей оно похоже на многие другие дела же. Около одиннадцати месяцев Саша проходил подготовку в фашистской школе малолетних диверсантов. 25 августа 1944 года на парашюте был заброшен в район города Любань Минской области для совершения диверсионных актов на железной дороге. Сразу после приземления был арестован. Учитывая малолетний возраст, отправлен в детскую трудовую колонию НКВД. Конечно, не один Евтухович занимался подготовкой юных диверсантов. Группу из 18 девочек в возрасте 14–15 лет готовила некая Элеонора Гайдар — прибалтийская немка. Но ее следы так и затерялись на дорогах войны. Теперь, зная правду о фашистских лагерях для подготовки малолетних агентов-диверсантов, не могу объяснить одного. Как смог Владимир Кунин, автор повести, по которой поставлен фильм, перевернуть все с ног на голову, выдавая черное за белое? Ведь это тот самый Кунин, который написал прекрасный сценарий к одному из лучших фильмов о летчиках Великой Отечественной войны «Хроника пикирующего бомбардировщика». Впрочем, сам Владимир Владимирович утверждает, что все это им придумано. А его книга «Мика и Альфред», часть которой легла в основу сценария фильма «Сволочи» — роман мистико-фантастического толка. Но!.. В некоторых своих выступлениях и интервью он намекает, что будто бы сам во время войны пару месяцев обучался в школе для малолетних диверсантов. Но где, с кем, когда? Ведь известно, что Владимир Кунин (он же Файнберг) родился 19 июня 1927 года в Ленинграде. Во время войны эвакуировался в Алма-Ату. Окончив восемь классов, он в 1944 году поступил в Ташкентскую авиационную школу стрелков бомбардировочной авиации, однако осенью 1945 года был отчислен, видимо, в связи с окончанием войны. Затем он учился в Оренбургском авиационном училище летчиков-наблюдателей, но и отсюда был отчислен. Хотя Кунин и не участвовал в боевых действиях, но полученные в школе знания и опыт помогли ему в дальнейшем написать киносценарий к прекрасному фильму о военных летчиках. После демобилизации в 1951 году он без экзаменов поступил в Институт физкультуры имени П. Ф. Лесгафта. Но через четыре года Кунина выгнали и отсюда, когда выяснили, что его аттестат зрелости об окончании десятилетки — фальшивый. Будучи мастером спорта по акробатике, он устроился в цирк и шесть лет выступал на манеже. В 1961 году во время выступления он получил травму и долго лечился. В это время стал публиковаться в журнале «Советский цирк», потом работал в газете «Советская культура». В 1967 году на экраны вышел фильм «Хроника пикирующего бомбардировщика». С тех пор по сценариям Владимира Кунина поставлено более трех десятков фильмов. Сейчас Владимир Кунин проживает в Германии. Ладно, бог с ним, с Куниным. В конце концов, творческие фантазии писателя — это его личное дело. Открываю последний документ материалов в отношении Юрия Евтуховича. «Из заключения Главной военной прокуратуры от 29.11.2001 года. … Евтухович Ю. Н. участвовал в карательной экспедиции против партизан в Смоленской оласти, принимал участие в допросах и расстрелах. С сентября по ноябрь 1944 года в лагере «Тухинген» завербовал 62 подростка… Привлечение к уголовной ответственности законно и обосновано… Расстрелян законно и реабилитации не подлежит». «Предателю» — благодарная Россия Как полицай спас «Домик Лермонотова» в Пятигорске На тихом погосте деревни Семибратово, что в Ярославской области, есть могила, где в последний год ушедшего века был похоронен Олег Пантелеймонович Попов. Схоронили его тихо и скромно. В ту пору разное о нем говорили односельчане. В войну будто бы полицаем был где-то на Кавказе, затем мотал немалый срок на северах. В Семибратове обосновался уже пенсионером. Жил тихо, неприметно. Занимался литературой, собрав вокруг себя местных ребятишек, рассказывал им о книгах. Особенно любил Лермонтова и даже подготовил несколько статей в знаменитую лермонтовскую энциклопедию. А еще писал стихи. И вряд ли кто во всей округе знал правду его жизни… Счастлив человек, совершивший у всех на глазах героический поступок. Он сразу становится знаменитым, а его имя — бессмертным. История российская знает несчетное количество тому примеров. Но как жить с клеймом предателя бывшему фашистскому полицаю, когда даже подвиг, им совершенный, многие годы оставался безымянным… Олег Пантелеймонович жил и смиренно нес крест своей судьбы. И только исторические документы, архивные материалы органов госбезопасности да воспоминания очевидцев событий тех лет позволили восстановить истину, узнать историю еще одного удивительного эпизода Великой Отечественной войны. Таких музеев-заповедников, как пятигорский «Домик Лермонтова», в нашей стране осталось немного. Время, жестокие зигзаги истории и изломы человеческих судеб часто оставляют лишь пыль и пепел от некогда дорогих и близких сердцу мест. И только память, усердие да героизм благодарных потомков могут на века сохранить эти бесценные святыни. Мы в домик поэта зашли — Ведь мы так давно его знали! Мы в домик поэта зашли, Но дома его не застали. Лишь в маленькой комнатке той,  Что синею тенью одета, — Лишь в маленькой комнатке той Все чудится облик поэта. История мемориального лермонтовского музея в Пятигорске хорошо известна. Он был открыт в 1912 году Кавказским горным обществом в доме, некогда принадлежавшем плац-майору Пятигорской военной комендатуры Василию Чилаеву. В домовой книге за 1841 год записано: «С капитана Алексея Аркадьевича Столыпина и поручика Михаила Юрьевича Лермонтова из С.-Петербурга за весь средний дом получено 100 рублей серебром». Да, именно эта усадьба в старейшем городском квартале, где Лермонтов проживал с 20 мая по 15 июля 1941 года, стала последним пристанищем великого русского поэта. В конце 30-х годов среди нескольких тысяч экспонатов музея хранились вещи, принадлежавшие Лермонтову, документы и материалы, отражающие быт народов Кавказа, общественно-литературную жизнь современников великого поэта, связанные с ним иллюстрации, картины, рисунки В. Гау, И. Репина, В. Серова, Г. Гагарина, К. Савицкого, Б. Кустодиева, Л. Пастернака. С этого времени на должности научного сотрудника стал трудиться в музее Олег Попов. Позади остались учеба в грозненском нефтяном техникуме, пединститут, журналистская работа в краевых газетах, совпрофе, музейные курсы. Впереди — экскурсии для посетителей мемориала, чтение лекций, научная переписка, литературоведческая деятельность. С юности Олег увлекался поэзией Лермонтова, сам пробовал писать стихи. Может быть, именно это и стало определяющим в выборе нового места работы. Летом 1941 года литературная общественность страны готовилась к торжественному и траурному юбилею — 100-летию со дня дуэли и гибели Лермонтова. Но произошло еще более трагическое событие. Война. И все-таки 15 июля в Пятигорске чтили смерть поэта. А несколько недель спустя Олег женился на молодой художнице Ирине Шаховской, с которой познакомился в дни подготовки к памятной дате. В ту пору она работала над картиной «Бал в гроте Дианы» для лермонтовской выставки в городском театре. Фашисты стремительно рвались на Кавказ. Олег хотел пойти в армию добровольцем, но его не взяли из-за плохого зрения, а отправили на трудовой фронт — сначала на строительство укреплений, затем на сельхозработы. Домой он вернулся лишь в августе 1942 года. Еще через несколько ней в Пятигорск ворвались немцы. Свищет ветер у арфы Эоловой. Равнодушно колонны молчат. И деревья склонили головы, Ожидая зимы-палача. Трудно жилось музею в дни оккупации. Вандалам нордической расы были чужды российские святыни. Новая власть потребовала, чтобы в усадьбе, где еще недавно был музей, а теперь поселились захватчики, остались только три человека. Олег сам предложил, чтобы вместе с директором Е. Яковкиной продолжали работу М. Николаева, эвакуированная из Ленинграда, и Н. Капиева — жена известного поэта Дагестана, у которой на руках были двое детей. Часто в маленький музейный дворик приходили и другие сотрудники, не успевшие эвакуироваться и оставшиеся в Пятигорске. Был среди них и Олег — с повязкой полицая на рукаве. Руки и ноги связаны путами. Господи! Я побежден лилипутами — Хитрыми, жадными, злыми, трусливыми, Суетными с голосами пискливыми. Для них я — словно слон Силен неимоверно. А если слон, то он Служить им должен верно. Не по своей воле стал он изменником. Просто выбор в то время был невелик: либо в полицию, либо к стенке. И он стал полицаем, но не сделался карателем. За свою жизнь он не боялся и себя не жалел, но чувствовал груз ответственности за жену, за друзей, за любимое дело, которым занимался в мирные дни. Патрулируя улицы своего участка, Олег, наверно, не раз ловил в косых взглядах земляков немой укор, всей кожей ощущал затаенную ненависть прохожих и тяжесть не высказанного, но намертво приклеенного к нему ярлыка — «Предатель!». Нет, не защищаем мы участкового полицейского Попова, но знаем, что и на фашистской службе не стал он выродком, строящим собственное благополучие на чужом горе. Наоборот, используя свое служебное положение, предупреждал, когда мог, жителей своего района об арестах и облавах. Тогда на Кавказе было много эвакуированных ленинградцев. Вырвавшись из блокадного кольца, многие ехали на юг, где вскоре попали в оккупацию. Именно так в Пятигорске оказалась Л. Назарова, работавшая до войны в «Домике Лермонтова» по заданию Пушкинского общества. Она осталась жива в захваченном городе благодаря Попову, который в ее паспорте и документах других беженцев ставил штамп постоянной прописки с довоенной датой. Вот и становились ленинградцы, за которыми немцы вели постоянную охоту, формальными пятигорчанами. Новый 1943 год пришел вместе с ожиданием освобождения города от захватчиков. Но для лермонтовского музея это были самые трагические дни. Фашистским командованием музей был обречен на уничтожение. Уже после войны история спасения «Домика Лермонтова» в последние дни оккупации передавалась устно от одного поколения музейных работников к другому, постепенно становясь легендой. Одними из первых рассказали об этом непосредственные участницы тех событий сотрудники музея Мария Николаева и художник Ирина Шаховская, затем эта версия была опубликована директором лермонтовского мемориала Елизаветой Яковкиной в книге «Последний приют поэта». Описывалась фабула, но десятки лет, до самого последнего времени не упоминалось имя героя, спасшего музей, — ведь он был участковым полицаем, предателем. Что же случилось в тот день — 10 января в 1943 года? Около 5 часов вечера кто-то громко и настойчиво постучал в ворота музея. Елизавета Яковкина подошла к калитке, но открыть не решалась. Стук повторился. Казалось, что в дверь уже колотили ногами. Едва был отодвинут засов, во двор ввалился полицай — его иногда видели у казачьего штаба фашистов. Он был пьян, в руках держал какой-то сверток. Не успев подойти к скамье, где в напряженном молчании сидели сотрудники и несколько друзей музея, он заорал: — Вон отсюда! Мне приказали поджечь музей! Все оцепенели. Минуту длилось молчание, потом заговорили все разом: — Не надо! Остановитесь! «Домик Лермонтова» нельзя уничтожить… Это памятник великому русскому поэту, общенародная ценность… Полицай был непреклонен. — Потому и уничтожим, что ценность… Чтобы никому не досталась… Я жить хочу! Я головой отвечаю! Велели поджечь, вот и подожгу! Здесь вмешался Олег: — Кто дал распоряжение? То ли полицейская повязка на рукаве Попова, то ли его решительный тон сбили спесь и пьяный угар непрошеного гостя, но он назвал фамилию какого-то немецкого офицера. — Идиот! — продолжал Попов. — Видишь, гестаповский грузовик стоит? Действительно, на улице, недалеко от ворот стоял немецкий автофургон. Ездившие на нем саперы взрывали перед отступлением жизненно важные объекты города. — Гестаповцы еще утром все здесь заминировали и приказали мне никого не пускать, — наседал Олег. — Или тебе хочется свои кишки по ветру пустить? Давай, начинай… После этих слов поджигатель будто совсем протрезвел. — Идем в комиссариат, там разберемся, — процедил он сквозь зубы и передернул затвор своей винтовки. — Будешь у меня заложником. Они пошли. В эту критическую минуту жена не оставила Олега и побежала вслед за ними. Подойдя к управе, конвоир скомандовал: — Идите по коридору направо и оба ждите меня там. Я сейчас… То ли с животом полицая приперло, то ли выпитое вино дало о себе знать, только он, оставив Ирину и Олега, затрусил в сторону туалета. Войдя в дом, пленники увидели прямо перед собой в конце коридора выход во двор. Они быстро выскочили из дома, пробежали на соседнюю улицу, перемахнули через забор, и поминай как звали. А уже на следующий день в город вступили советские войска. 13 января прибывший в Пятигорск вместе с передовыми частями писатель Виталий Закруткин пришел в музей и оставил в книге отзывов памятную запись: «Об этом священном для всех нас месте — домике, где жил поэт, мы думали в горах, там, где наши товарищи сражались с немцами. И мы счастливы, что полки Красной Армии освободили Пятигорск. Мы счастливы, что «Домик Лермонтова» сохранили». Но что же произошло со спасителем музея — бывшим полицаем Поповым? Не чувствуя за собой никакой вины, Олег и бежать-то никуда не собирался. И все же мудрые люди, пережившие лихолетье конца тридцатых годов, посоветовали на время спрятаться. Ведь вслед за передовыми частями Красной Армии придут сотрудники НКВД, которые в условиях военного времени не сильно будут разбираться, кто и что спасал. Служил в полиции — значит предатель. А посему и разговор короткий… Выход предложила сотрудница музея М. Николаева. Она укрыла Попова тут же, в подвале дома Чилаева. Покрытый инеем Машук Мне часто в эти ночи снится. Лишь тусклый свет да ветра шум Гостят сейчас в моей темнице. Прошло несколько дней. Попова никто не искал, и он вернулся домой. Первое желание — попасть в армию и на фронт, бить ненавистных фашистов. Ведь там, на передовой, в одном из подразделений прославленных «Катюш» воевал его брат. Но снова, как и в первый раз, его не взяли из-за плохого зрения. Что делать? Как и где прокормить себя и семью? Приют он нашел в селе Благодарном, где устроился бухгалтером в зерносовхозе № 12. Вскоре к нему перебралась и жена Ирина. Окончилась война. Олег стал работать учителем, затем завучем в совхозной школе. Однажды отправил в «Учительскую газету» статью о своей работе. Ее опубликовали, а вскоре было получено предложение из Академии педагогических наук полнее рассказать об учительском опыте. Завязалась переписка, и в марте 1947 года из Москвы пришло письмо с предложением зачислить Олега внештатным научным сотрудником Академии. Но радости хватило лишь на несколько часов. В тот же день Попова арестовали. Я в песнях жить людей учил Правдиво, просто и смиренно, И каждый встречный говорил: «Смотрите, вот мудрец почтенный». Я сам стал жить, как их учил — Правдиво, просто и смиренно, И каждый встречный говорил: «Смотри, идет глупец презренный». Причин ареста оказалось несколько. В стране опять начались поиски «врагов народа», а в совхозе появились антисоветские листовки с рифмованными строчками. Естественно, что авторство приписали Попову. Все-таки здесь он был чужак, к тому же многие знали, что он пишет стихи. Когда на допрос в качестве свидетеля вызвали жену и, показав листовку, спросили, мог ли Олег сочинить такие стихи, Ирина ответила дерзко и прямо: «Нет, он написал бы лучше». Следствие тянулось 8 месяцев. Обвинение в авторстве листовок отпало. Зато выяснилась настоящая причина ареста — конфликт школьного коллектива с районным прокурором, чьи распоряжения учителя отказались выполнять. Припомнили Попову и службу в полиции. На суде Олега почти не слушали. Грубо оборвали свидетельские показания О. Кравченко, которая пыталась рассказать о том, как Попов спасал жизнь людям в оккупированном Пятигорске. Приговор был беспощаден — 20 лет исправительно-трудовых лагерей. Он поразил даже следователя, рассчитывавшего на срок 5–6 лет — не больше. Затем — долгая дорога в столыпинском вагоне по заснеженной России на Воркуту. Дребезжит, как арба, вагон. Дверь закрыта, уже темно, Только серый ночной небосклон Виден в крошечное окно. Путь-дорога моя далека И возврата уже не ждать, И вползает в сердце тоска, Не дает ни мечтать, ни спать. Кажется, лагерь и каторжный труд в шахте уничтожил мечту, веру, любовь. Словно тростинку сломила разлука и Ирину. Потеряв надежду иметь детей, так понятную каждой любящей женщине, она уехала в Измаил, вышла замуж, родила дочь. Но жизнь в новой семье не сложилась, и она снова вернулась в Пятигорск. Олег не осуждал ее, прекрасно понимая, что у них нет общего будущего. Потом они долго переписывались, рассказывая друг другу о своей жизни. Когда в Воркуте стали создавать школы для заключенных, Попова перевели на учительскую работу. Помогла этому инструктор учебного отдела Воркутлага Тамара Ярошевич. «Я встретил здесь человека, с которым мы очень скоро стали настоящими друзьями», — писал Попов своей бывшей жене. Именно Тамара Борисовна разыскала и собрала все необходимые для реабилитации документы. Для этого пришлось даже съездить в Пятигорск и встретиться с очевидцами событий военных лет. Освободили Олега Пантелеймоновича Попова через 9 лет, в 1956 году, в связи со снятием судимости. Окончились лагерные муки, тьма, пустота и насилие. Он снова вернулся к прежней жизни. Да, о многом мечтал я, но эти мечтанья остыли. Лишь один только образ храню я в душе глубоко. Домик маленький, садик, пейзаж в левитановском стиле. Мы с тобою вдвоем — и вокруг безмятежный покой. Свою дальнейшую судьбу Попов накрепко связал с Тамарой Борисовной и работой в школах Воркуты — сначала учителем, потом завучем. Он стал участником первых Всесоюзных педагогических чтений, где выступил с докладом. Невероятно, но в Воркуте Попова разыскал известный лермонтовед В. Мануйлов, знавший его до войны по работе в «Домике Лермонтова», и предложил написать несколько статей для уникальной «Лермонтовской энциклопедии». Работа была выполнена и часть материалов опубликована в этом великолепном издании. С тех пор Олег Пантелеймонович продолжал трудиться над разработкой лермонтовской темы. Более 25 лет отдал Попов Воркуте. Выйдя на пенсию, он вместе с женой перебрался в поселок Семибратово Ярославской области. Здесь, несмотря на годы и болезни, он более 20 лет продолжает работу над литературным наследием России, пишет стихи. А ведь ему было уже 84 года… Мы сидим в его маленькой комнатке, и Олег Пантелеймонович читает свои стихи: Я устал, Но не сержусь нисколько На гигантов, карликов, людей. Мне б теперь найти дорогу только В царство добрых, мудрых лошадей… Это из поэмы «Гулливер», которую сам автор считает одной из наиболее удачных своих поэтических работ. Остались в памяти и другие строчки: Вот пять минут передохнем, А там — до станции конечной Поедем стареньким трамваем, Где проще все и человечней. НАЦИОНАЛЬНАЯ ПОЛИТИКА ПОД ГРИФОМ «СЕКРЕТНО» Война народы в сердце ранит Борьба органов госбезопасности с литовским бандитским подпольем Работая в секретных архивах, часто задумывался над тем, почему государство скрывает за семью печатями исторические материалы? Понятно, что в любой стране были, есть и будут свои тайны. Это касается и сферы высокой политики, и образцов новейшего оружия, и деятельности спецслужб, и еще многих и многих других вопросов. Но проходят годы, десятилетия, и архивы должны открываться. Ведь в конечном итоге все тайное становится явным. Безусловно, есть исключения, когда гриф конфиденциальности может (и должен!) храниться многие десятки лет. Но зачастую утаивание некоторых сугубо исторических материалов приносит больше вреда, чем пользы. Конечно, «руководить» прозябающем в неведении народом легче, манипулировать общественным сознанием проще, спекулировать на фрагментарных знаниях о минувшем и время от времени переписывать историю «под себя» тоже не представляет особых проблем. Именно в таких ситуациях власть становится лицемерной и некомпетентной, а проводимая в отношении своего народа политика рискует стать лживой и циничной. Но люди на собственном опыте прекрасно понимают: в дне вчерашнем нет ничего такого, что не могло бы повториться сегодня или завтра на новом витке истории. И фраза о том, что прошлое — учитель настоящего и будущего, даже при всей своей избитости и банальности, не потеряла глубочайшего смысла. Вот почему хочется рассказать о том, что еще недавно было секретом. Хотя, по большому счету, об этом, наверное, нужно было бы рассказать лет двадцать назад особенно в нашей многонациональной стране. Глядишь, тогда бы и не пролилось столько крови на территории постсоветского пространства. Хочется думать, что, зная прошлое, народы и политики будут более осмотрительны в настоящем. Речь пойдет о деятельности вооруженного националистического подполья в Литве в 1940–1950-е годы, но пик трагедии пришелся, конечно, на военный период. Увы, не только народы Литвы перемалывались жерновами тех лет и событий. Передо мной на столе лежит довольно толстая кипа документов из архивов бывшего КГБ СССР. История и время разделили эти материалы на три части. Первая, самая маленькая по количеству документов, относится к периоду 1940 — первой половины 1941 годов и связана с арестом и высылкой органами НКВД «контрреволюционного элемента» из Литовской ССР. Естественно, никакими высокими идеями и целями нельзя оправдать факты беззакония и произвола, которые допускались в отношении тысяч ни в чем не повинных людей. Вторая — довольно увесистая часть материалов — охватывает время с конца 30-х по 1944 год и касается планов фашистского командования по колонизации захваченных прибалтийских земель и использованию проживающих там «людских ресурсов». Третья — тоже весьма пухлая папка — хранит сведения о преступлениях литовских «профашистски настроенных элементов» в период оккупации и первые послевоенные годы. Здесь же сосредоточены сведения о борьбе, как тогда говорили, с националистическим подпольем на территории этой республики. Уверен, кому-то не понравятся эти тайны вчерашнего дня. Ведь те, кто боролся в Прибалтике с Красной Армией, вольно или невольно помогая Третьему рейху, сегодня считаются национальными героями. Но тех, кто дрался с фашизмом и победил эту чуму XX века, неизмеримо больше. И память о них священна. Литва, конец тридцатых годов. Правящая партия «Таутининкай саюнга» — Союз националистов, на словах отмежевываясь от гитлеровского нацизма, на деле развивает связи с фашистской Италией и Германией. Президент Литвы Антанас Сметона выступает за некую «среднюю» линию между фашизмом и парламентаризмом. Правое крыло партии во главе с Вольдемарасом пропагандирует национал-социализм. Пронемецкая партийная ориентации имеет давнюю историю. Еще во время германской оккупации Литвы лидер таутининков А. Сметона с октября 1917 года возглавил буржуазно-националистический орган власти — Литовский совет («Летувос тариба»), который принял «Декларацию присоединения Литвы к Германии». В ней отмечалось: «Тариба Литвы» просит у Германской империи помощи и защиты… Тариба высказывается за вечную, прочную связь с Германской империей; эта связь должна осуществляться на основе военной конвенции, общих путей сообщения и на основе общей таможенной и валютной системы». Ненависть «маленького, но гордого» литовского народа к российской метрополии вполне объяснима. Но насколько правомерно желание правящей элиты вот так, без тени смущения и стыда лечь под завоевателя? После установления в декабре 1918 года Советской власти на большей части Литвы Сметона, Вольдемарас и другие члены «Тарибы» бежали в Германию, Англию, Францию, США. Позднее, третьего июля 1919 года «Тариба» приняла решение о создании в Литве монархии во главе с королем и пригласила на престол немецкого принца Вильгельма фон Ураха, который должен был стать королем Миндаугасом II. Однако четыре месяца спустя Германия капитулировала, и мечта о литовском царстве с германским монархом почила в бозе. Тем не менее с осени 1919 года Литва становится самостоятельным государством. 17 декабря 1926 года в результате государственного переворота таутининки пришли к власти, и в стране устанавливается авторитарный режим во главе с Антанасом Сметоной. Уже 12 апреля 1927 года он объявил себя «вождем нации», окончательно распустил парламент и вплоть до 1 ноября 1938 года в стране действовало военное положение. Партия таутининков руководила деятельностью ряда буржуазно-националистических организаций. В лице военизированного «Союза стрелков» («Шаулю саюнга») правительство Сметоны обладало не только политической, но и вооруженной поддержкой. Шаулисы имели военную форму единого образца, пользовались правом ношения оружия. Под стать ей была и профашистская организация «Железный волк». В апреле 1938 года Советское полпредство в Литве докладывает в Москву, что «литовское правительство ведет решительную линию на полную фашизацию своих сторонников, молодежь усваивает фашистские принципы и доктрины». Опасения советских дипломатов не были беспочвенны. В июне 1938 года в Клайпеде (Мемеле), отторгнутом от Германии и переданном Литве по условиям Версальского мирного договора, начались волнения немецкого населения. Тут же литовский министр иностранных дел Стасис Лозорайтис был вызван в Берлин, где имел беседу с Риббентропом. «Прекратить всякое притеснение лиц немецкой национальности» в Клайпедском крае и не препятствовать «развитию идей национал-социализма», — таков жесткий диктат, который тут же был выполнен литовским правительством. Более того, по литовскому радио зазвучали речи Гитлера, а в продаже появились его сочинения и книги Розенберга. Вскоре — 22 марта 1939 года Германия потребовала от правительства Литвы вернуть в течение 48 часов порт Клайпеду и Клайпедскую область. И это тоже было исполнено. Как известно, аппетит приходит во время еды, и 11 апреля того же года фюрер утвердил «Директиву о единой подготовке вооруженных сил к войне на 1939–1940 гг.». В ней предусматривалось, что после разгрома Польши Германия должна взять под свой контроль Латвию и Литву. В приложении к этому документу отмечалось: «Позиция лимитрофных государств будет определяться исключительно военными потребностями Германии. С развитием событий может возникнуть необходимость оккупировать лимитрофные государства до границы старой Курляндии и включить эти территории в состав империи». Из речи рейхсляйтера Розенберга о политических целях Германии в предстоящей войне против Советского Союза и планах его расчленения. «…Задачи нашей политики…выкроить из огромной территории Советского Союза государственные образования и восстановить их против Москвы, освободив тем самым Германскую империю на будущие века от восточной угрозы… Наша граница продвинется далеко на Восток… Мы планируем провести в Западной Прибалтике серьезную германизацию и освежение крови. Здесь будет создана полоса местного населения, чьи жизненные интересы связаны с Германией… Но мы не предаемся иллюзиям. Это примитивная страна, и наши солдаты встретят там совсем другие условия, чем те, к которым они привыкли в Европе… Все люди, которые идут в эту страну, должны учесть, что они приняли на себя годы тяжелейшей колонизаторской работы. Нашим законодательством предусмотрено, что год работы на Востоке приравнивается к четырем или пяти годам в империи». Но вместо того, чтобы готовиться к отражению возможной внешней угрозы, правительство ведет борьбу с внутренним врагом. За период с 1919 по 1940 год к административной ответственности за революционную работу привлечено около 6800 человек. Еще более трех тысяч подверглись судебному преследованию за коммунистическую, а позднее — и антифашистскую деятельность. Парадокс в том, что травле по этим «политическим статьям» подвергалось преимущественно коренное население, а не выходцы из других стран, в том числе и Советской России, по разным причинам оказавшиеся в Литве и осевшие на постоянное жительство. Так из десяти тысяч репрессированных литовцы составляли порядка 70 процентов. Весьма показателен и другой факт. Именно на годы сметоновского режима пришелся пик массовой эмиграции титульного населения Литвы в Европу и Латинскую Америку. А ведь от хорошей жизни люди, как известно, не бегут. С середины 1939 года начинается прямая координация действий спецслужб Литвы и Германии. Немецкой разведкой привлекаются к секретному сотрудничеству военнослужащие, государственные чиновники, функционеры буржуазных партий и националистических организаций. Еще не утихли бои в Польше, а Германия уже создает в Литве «пятую колонну». 20 сентября 1939 года в Берлине подготовлен проект «Основных принципов договора об обороне между Германией и Литвой». Уникальна в своем цинизме уже первая статья этого документа: «Без ущерба для своей независимости как государства Литва отдает себя под опеку Германского рейха». Иными словами, страна превращалась в германский протекторат. Через пять дней Гитлер подписал директиву № 4, согласно которой следовало «держать в Восточной Пруссии наготове силы, достаточные для того, чтобы быстро захватить Литву, даже в случае ее вооруженного сопротивления». Перспектива продвижения фашизма на восток никак не устраивала советское руководство. Определенные шаги на дипломатическом уровне предпринимались и ранее. И вот 25 сентября 1939 года на советско-германских переговорах об урегулировании польской проблемы СССР настоял на включении Литвы в сферу своих интересов. Это положение было закреплено в дополнительном секретном протоколе к германо-советскому договору о дружбе и границе от 28 сентября 1939 года. Наверное, это цинично — решать судьбу государства за его спиной. Но такова политическая реальность тех лет. Именно таким образом (в отличие от Чехословакии) Литву почти на два года удалось сберечь от фашистов. Добившись признания Прибалтики сферой своего влияния, СССР уже 10 октября заключает с Литвой договор о взаимопомощи. При этом Литве были переданы только что освобожденные от поляков Вильно и Виленская область. Взамен СССР получил право размещать войска, военные и военно-морские базы. Впрочем, войск в июле 1940 года в Литву было введено немного — порядка 60 тысяч человек на все три прибалтийских государства. При этом Красная Армия имела строжайшее предписание ни в коем случае не вмешиваться в политическую жизнь страны или оказывать какое-либо давление на органы местной власти. Зато на политическом уровне действия предпринимались более чем активные. 14 июня 1940 года СССР предъявил Литве ультиматум, обвинив ее в нарушении договора о взаимопомощи. Тут же возник вопрос о смене правительства. Через два дня такие же ультиматумы были предъявлены Латвии и Эстонии. Требования Москвы были выполнены. Созданные в Литве, Латвии и Эстонии новые правительства состояли из дружественно настроенных к СССР политических деятелей. Вышедшие из подполья коммунистические партии заняли ведущее положение в общественной жизни. На стихийно возникающих массовых митингах выдвигались требования не только соблюдать договоры о взаимопомощи с СССР, но и провозгласить в прибалтийских республиках советскую власть с последующим вхождением в состав СССР. 14–15 июля в Эстонии, Латвии и Литве состоялись выборы в новые верховные органы власти. Менее чем через неделю, 21 июля 1940 года, вновь избранные парламенты обратились в Москву с просьбами о принятии прибалтийских республик в Советский Союз. Обращения были удовлетворены 7-й сессией Верховного Совета СССР, и 3 августа — Литва, 5 августа — Латвия, и 6 августа — Эстония стали советскими республиками. Рейх отреагировал незамедлительно. Летом 1940 года по заданию немецко-фашистской разведки в Литву нелегально прибыл бывший посол буржуазной Литвы в Германии полковник Казимир Шкирпа. Этот визит положил начало деятельности организованного контрреволюционного подполья. Общая граница, хорошо налаженные связи дали возможность Германии основательно внедриться в экономику Литвы. К моменту прихода частей Красной Армии в Литве имелось около 300 немецких предприятий, в том числе 49 мастерских и фабрик, лесопильные и кирпичные заводы, электростанции, автомобильные базы, 88 торговых точек и т. п. Когда в Литву вошли войска Красной Армии, часть немецких предприятий стала использоваться спецслужбами фашистской Германии как базы для конспиративной разведывательной работы. Учитывая, что далеко не все местные жители были в восторге от вхождения Литвы в состав СССР, националисты имели неплохую базу для пополнения своих рядов. В ноябре 1940 году под руководством и при активном участии германских спецслужб была создана подпольная организация «Фронт литовских активистов», которая объединяла таутининков, христианских демократов, шаулисов. Во главе Фронта стал полковник Шкирпа. Из инструкций Фронта. Указания по разоружению Литвы: «…разоружать по всей стране красную милицию, сотрудников ГПУ, арестовывать их и ликвидировать: — арестовать всех комиссаров, политруков и прочих, на кого опирается советский режим; — уничтожить центр и отделы компартии, арестовать всех активных членов этой партии и ее подразделений; — заставить евреев бежать из Литвы; — занять важнейшие учреждения в центре и в провинции — предприятия, ж. д. станции, центральный почто-телеграф, крупные склады; — устраивать всевозможные препятствия для отступающей Красной Армии, нападать из-за угла и разоружать эти части». 21 мая 1941 года в документах Восточно-прусского управления германской военной разведки (Абвер-2) отмечалось: «Восстания в странах Прибалтики подготовлены, и на них можно надежно положиться. Подпольное повстанческое движение в своем развитии прогрессирует настолько, что доставляет известные трудности удержать его участников от преждевременных акций. Им направлено распоряжение начать действия только тогда, когда немецкие войска, продвигаясь вперед, приблизятся к соответствующей местности с тем, чтобы русские войска не могли участников восстания обезвредить». Из документов органов госбезопасности об антисоветском подполье в Литовской ССР: «…C первых дней установления советской власти в Литве все националистические организации ушли в глубокое подполье, откуда продолжали активно вести антисоветскую работу. За время с июля 1940 года по май 1941 года НКГБ Литовской ССР вскрыто 75 нелегальных организаций и групп. «Пенктойи колона» (Пятая колонна) — фашистская организация литовских националистов, созданная в конце 1940 года немецкой разведкой. Руководители — немец Патас (репатриировался в марте 1941 года в Германию) и отставной капитан бывшей литовской армии Жадвидас Освальдас (скрылся). Состав — бывшие шаулисы, отставные офицеры литовской армии, полицейские, кулаки. «Цель — подготовка вооруженного восстания в момент начала войны Германии с СССР, совершение диверсионных актов на наиболее важных в стратегическом отношении объектах и захват их в руки организации. При аресте изъяты боевые винтовки, гранаты, взрывчатые вещества, патроны, листовки». Сохранился перевод одной из этих листовок. «Литовское информационное бюро в Берлине. Борись!.. Час освобождения Литвы уже близок. Когда начнется поход с Запада, Вы в этот же момент будете информированы… В это время в городах, местечках и деревнях порабощенной Литвы должны возникнуть местные восстания, точнее говоря, взятие власти в свои руки. Сразу надо арестовать местных коммунистов и других предателей Литвы, чтобы они не избежали расплаты за свои действия (предатели будут только тогда помилованы, когда они сумеют доказать, что они ликвидировали хотя бы по одному еврею)… Там, где вы еще не подготовлены, организуйтесь маленькими тайными группами. Когда начнутся военные действия, в тылу будут выброшены парашютисты. Немедленно установите с ними связь и помогайте им… Через деревни и города будет маршировать немецкая армия. В ее рядах будет много знакомых Вам соплеменников. Встречайте всех одинаково мило и сердечно, оказывайте им нужную помощь… Уже сейчас «информируйте» евреев, что их судьба ясна, поэтому пусть сегодня же убираются из Литвы. В решительный момент берите их имущество в свои руки, чтобы ничего не пропало». Но пока «убираться из Литвы» пришлось не евреям, а той части населения, которая не имела местных корней. В соответствии с советско-германским соглашением от 10 января 1941 года из Литовской ССР по каналу репатриации в период с 3 февраля по 25 марта было передано в Германию 50 260 человек немцев, литовцев, поляков, латышей и эстонцев. Это несколько стабилизировало ситуацию, но не решило проблему националистического подполья коренным образом. Из докладной записки Народного комиссара государственной безопасности ЛССР от 12 мая 1941 года: «За последние месяцы в республике значительно растет активная враждебная деятельность. Этому способствует непосредственная близость границы и подрывная деятельность германских разведывательных органов. За февраль — март — апрель 1941 года органами НКГБ в Литве арестовано 262 человека. Следственным путем установлено, что повстанческие ячейки в уездах республики создаются немцами через так называемый «Литовский комитет», откуда непосредственно исходит руководство, директивы, материальная помощь и снабжение оружием. В распространяемых листовках намечаются даты восстания, приуроченные к военным действиям между Германией и СССР». В условиях надвигавшейся военной угрозы ЦК ВКП(б) и СНК СССР приняли постановление об очистке республик Прибалтики от неблагонадежных элементов. В ночь с 13 на 14 июня 1941 года силами органов государственной безопасности были произведены аресты и высылка участников контрреволюционного движения и членов их семей. Депортация 14 июня 1941 года имела выраженные черты деформаций, присущих периоду культа личности И. Сталина. Она проводилась на основании оперативных материалов органов госбезопасности без законного судебного производства. Из материалов докладной записки НКГБ СССР № 2288/М в ЦК ВКП(б), СНК СССР и НКВД СССР об итогах операции по изъятию антисоветского, уголовного и социально опасного элемента в Литве, Латвии и Эстонии от 17 июня 1941 года: «Подведены окончательные итоги операции по аресту и выселению антисоветского, уголовного и социально опасного элемента из Литовской, Латвийской и Эстонской ССР. По Литве: арестовано 5664 человека, выселено 10 187 человек, всего репрессирован 15 851 человек». Среди высланных — не только лидеры националистических формирований, представители госаппарата, промышленники, офицеры литовской армии, полицейские, жандармы, тюремщики, в отношении которых имелись компрометирующие материалы, но и уголовники, проститутки. Странная получилась ситуация. За неделю до войны в глубокий тыл отправили, как сегодня говорят либеральные политики, «цвет литовского народа», а заодно и уголовников. Но ведь тем самым абсолютному большинству из них сохранили жизнь. А те, кто остался на родине, на себе испытали прелести уже не красного, а фашистского террора. Тем не менее эти чрезвычайные меры позволили пресечь деятельность таких крупных профашистских организаций, как Шаулиский батальон смерти, Фронт активистов Литвы, Гвардия обороны Литвы, Культурфербанд и других. Однако некоторая часть глубоко законспирированных и умело маскировавших свою враждебную деятельность групп продолжала оставаться базой для германских разведывательно-диверсионных центров. Вместе с созданием разветвленной сети подрывных структур на территории Литвы, в самой Германии по указанию Гитлера уже разрабатывалась программа колонизации и «онемечивания» восточного пространства. Непосредственной подготовкой Генерального плана «Ост» занималось Главное управление имперской безопасности (РСХА), подчиненное непосредственно Генриху Гиммлеру. В осуществлении плана активная роль принадлежала созданному в июле 1941 года имперскому министерству по делам оккупированных восточных территорий («восточное министерство»), которое возглавлял Розенберг. Из письма рейхсляйтера А. Розенберга рейхскомиссару X. Лозе: «…Вам направляются первые инструкции для рейхскомиссариата Остланд… Цель — формирование рейхспротектората, а затем превращение этой территории в часть великогерманского рейха путем привлечения к сотрудничеству полноценных с расовой точки зрения элементов и мер по переселению». Далее в документе констатируется, что база для ассимиляции в Литве и Латвии невелика — менее 50 процентов, ввиду чего потребуется крупномасштабное переселение народа. Недопустимо создание прибалтийских государств — о чем, однако, не следует заявлять публично. Необходимо формировать надежную эстонскую, латышскую, литовскую полицию. При решении церковных вопросов рейхскомиссариат должен проявлять сдержанность. У рейхскомиссара нет причин встречаться с епископами и другими церковниками и поощрять их деятельность. Что касается культурной жизни, то необходимо с порога пресекать попытки создания собственных эстонских, латышских, литовских университетов и вузов… Я ожидаю, что Вы будете обеспечивать проведение этой линии в отношении подчиненного Вам населения и сумеете соответствующим образом пресекать ее нарушения.      Очевидно, что подобная информация не доводилась до сведения литовцев, даже членов подпольных профашистских организаций, и они с радостью и надеждой встречали армию германских «освободителей». СЛОВО независимого Временного правительства к народу Литвы «Временное Литовское правительство благодарно спасителю Европейской культуры рейхсканцлеру Великой Германии Адольфу Гитлеру и его отважной армии, освободившей Литовскую территорию». Кроме премьера Казиса Шкирпы, в числе министров, подписавших это обращение, под номером 12 значится министр коммунального хозяйства Витаутас Жемкальнис Ландсбергис — отец первого премьер-министра нынешней свободной и демократической Литвы и депутата Европарламента. Когда в 1944 году советские войска выбили фашистов из Литвы, Ландсбергис старший бежал вместе с оккупантами. Но изъявление благодарности и активная профашистская деятельность не спасли литовское правительство, которое было распущено немецкими оккупационными властями. Но это случится чуть позднее. В первый день войны — 22 июня, сигналом к началу выступления против советской власти и Рабочее-Крестьянской Красной Армии послужила речь по каунасскому радио националиста Прапуолениса. На следующий же день в Каунасе, Вилкавишкисе, Шяуляе и других городах и населенных пунктах Литвы стали действовать хорошо вооруженные подпольные формирования, которые легализовывались по мере оккупации территории Литвы немецко-фашистскими войсками. Приказ литовской комендатуры 24 июня 1941 года г. Каунас «а) Всем бывшим начальникам отделений полиции и чиновникам вернуться немедленно на те должности, которые они занимали до 15 июня 1940 года. б) Всем командирам отрядов Шаулю саюнга и их заместителям занять те помещения, в которых они находились до 15 июня 1940 года, и приступить к выполнению указаний немецкого командования. Всем членам Шаулюсаюнга немедленно явиться в распоряжение своих командиров…» Хотя основная масса местного населения не была «полноценной с расовой точки зрения» и не годилась «для ассимиляции», но вполне была пригодна для службы в карательных батальонах. Практически сразу после оккупации Литвы фашисты приступили к созданию таких вооруженных подразделений. Были сформированы 24 батальона «самообороны», каждый из которых включал 500–600 литовцев и немецкую группу связи в составе офицера и пяти-шести старших унтер-офицеров. В ноябре 1941 года литовскую самооборону преобразуют во вспомогательную полицию с сугубо карательными функциями. При этом создается 22 литовских батальона общей численностью около восьми тысяч человек. В дальнейших планах — формирование еще 13 батальонов, которые за время оккупации так и не были набраны полностью. Вместе с тем необходимо отметить, что на территории Литвы оккупантам так и не удалось создать национальную дивизию СС, как это было сделано в Эстонии и Латвии. Вооруженные немецко-фашистскими захватчиками националисты тут же приступили к активным действиям. Из донесения Партии литовских националистов генеральному советнику Кубилюнасу: «…ll-му литовскому батальону было поручено расстреливать привезенных из Белоруссии и Польши русских, евреев, коммунистов и военнопленных Советской Армии… Все эти экзекуции, особенно массовое вешание, документируются с помощью киноаппаратуры». Документ 180-L Донесение командира оперативной группы «А» бригаденфюрера СС Штальекера о деятельности группы в оккупированных областях прибалтийских государств за период от 31 октября 1941 года. «…Еще в начале восточной кампании активные национальные силы Литвы объединились в так называемые партизанские соединения чтобы активно участвовать в борьбе против большевизма… В первые дни образована литовская полиция безопасности и криминальная полиция, набранная из бывших литовских полицейских, большинство из которых было выпущено из тюрем… Население самостоятельно, без указания с немецкой стороны прибегало к самым жестоким мерам против большевиков и евреев… В ночь первого погрома было уничтожено 1500 евреев, сожжен еврейский квартал, в котором находилось 60 домов. В последующие ночи таким же образом было обезврежено 2300 евреев». Приложение к документу 180-L «Количество проведенных экзекуций. Район Каунаса — город и сельская местность — уничтожено 31 914 евреев, 80 коммунистов. Район Шяуляя — 41 382 еврея, 763 коммуниста. Район Вильнюса— 7015 евреев, 17 коммунистов. Всего по Литве уничтожено 80 311 евреев, 860 коммунистов». Из спецсообщения о националистической деятельности шаулисов на оккупированной территории Литвы. «… К периоду июля — августа 1941 года относится широко проводимая шаулисами кампания по истреблению нелитовского населения. В целях подыскания повода для истребления русских шаулисы прибегали ко всякого рода провокациям. Так, руководитель таурагской волостной организации шаулисов (Утенский уезд) Кореняускас Казис (бежал при отступлении немцев) организовал в 1941 году убийство немецкого солдата, отрезав на левой руке палец с золотым перстнем, сообщив немцам, что это дело рук русских. После этого все русское население было согнано в Таурагскую волость, где из их числа было расстреляно немцами 17 человек. Всего по волости в разное время было расстреляно 100 человек русских крестьян». Изучение архивных материалов показало, что за годы гитлеровской оккупации в Литве было убито около 700 тысяч человек, в том числе 299 тысяч советских военнопленных, более 370 тысяч местных жителей, около 100 тысяч граждан, привезенных из других республик СССР побежденных государств Европы. За эти же годы в Германию было вывезено около 70 тысяч граждан Литвы, большая часть которых погибла на чужбине. Проклятия тысяч людей и жуткая молва о зверствах карательных батальонов разнеслась не только по Литве. Кровь стыла в жилах не только у жертв националистического террора, но даже у их немецких руководителей. Из доклада немецкого комиссара г. Слуцка своему начальнику в Минске от 30 октября 1941 года: «…Я должен с сожалением признать, что их действия (речь шла о 12-м литовском полицейском батальоне безопасности) граничили с садизмом. Весь город выглядел ужасающе. С неописуемой жестокостью литовцы из данного полицейского батальона выгоняли из домов евреев. По всему городу слышались выстрелы. На некоторых улицах появились горы трупов расстрелянных евреев. Перед убийствами их жестоко избивали чем только могли — палками, резиновыми шлангами, прикладами, не щадя ни женщин, ни даже детей…Заканчивая, я должен отметить, что во время акции солдаты данного полицейского батальона грабили не только евреев. Они забирали все, что только могло пригодиться — обувь, кожу, ткани, золото и другие ценности. По рассказам солдат вермахта, они буквально вместе с кожей стаскивали кольца с пальцев своих жертв». Кроме бесчинствовавшего в Слуцке 12-го батальона, в карательных акциях на территории Белоруссии принимали активное участие 3, 15, 254-й и 255-й литовские батальоны. На Украине — 4, 7, 8-й и 11-й литовские батальоны. В Ленинградской области — 5-й и 13-й литовские полицейские батальоны. Каратели 2-го батальона оставили по себе черную память в оккупированной Польше, а в феврале-марте 1943 года вместе с латышскими националистами участвовал в крупной карательной операции на границе Латвии и Белоруссии. По некоторым сведениям, один из литовских батальонов действовал в Италии, а другой — в Югославии. Уничтожая непокорных, этапируя на тяжелые работы физически выносливых, снабжая оружием зоологически жестоких и раздавая подачки политически благонадежным, немецкие оккупанты, растоптав честь и достоинство завоеванных народов, расчищали для себя «жизненное пространство». По данным советского Управления по делам репатриации, из Литвы за годы оккупации было угнано 67 тысяч человек, из Латвии — 160 тысяч, из Эстонии — 74 тысячи. В основном угоняли женщин от 17 до 40 лет, подростков 15–16 лет направляли в немецкие лагеря на исполнение трудовой повинности. Еще одна цитата из архивных материалов. Автор этого документа доктор Эрхард Ветцель, возглавлявший спецгруппу «Расовая политика» и известный как один из идеологов массового истребления людей в душегубках. Протокол совещания по вопросам онемечивания в прибалтийских странах: «…Большая часть населения не годится для онемечивания… Нежелательные в расовом отношении части населения должны быть высланы в Западную Сибирь. Проверка расового состава населения должна быть изображена не как расовый отбор, а замаскирована под гигиеническое обследование или нечто в этом роде, чтобы не вызывать беспокойство среди населения». Не церемонились оккупанта и с новой местной властью. Уже на второй день войны «Фронт литовских активистов» (ФЛА) создал «Временное правительство Литвы» во главе с германской креатурой, уже известным нам полковником Казисом Шкирпой. Не просуществовав и полутора месяцев, правительство было распущено немцами 5 августа 1941 года, а его руководителю — полковнику Шкирпе — запрещен выезд из Германии. Уязвленные в своем националистическом самолюбии, деятели «Фронта литовских активистов» направили 15 сентября в Берлин меморандум, в котором не только выражали свои верноподданнические чувства, но и (подумать только!) хвалили коммунистов и высказывали обиды в адрес оккупационных властей. Из меморандума «Фронта литовских активистов» (ФЛА) «Великому вождю империи Гитлеру и главнокомандующему германской армии Браухичу. …ФЛА просит разрешить изложить свои заботы вождю Великой Германии Адольфу Гитлеру и его смелой армии. После начала борьбы с большевиками ФЛА создал правительство Литвы, которое выполнило ряд задач, не решив которые, марш немецкой армии через Литву был бы значительно затруднен. Несмотря на это, не предъявляя работе правительства Литвы никаких претензий, его работа против его воли была остановлена. Литве был назначен генеральный комиссар, который взял власть в свои руки. В своем послании к литовцам он объявил, что назначен «в область бывшего независимого литовского государства…Выходит так, что большевики, против которых литовцы воевали вместе с немецкими солдатами, признают Литовскую республику как независимое государство, а Германия считает Литовскую республику бывшим государством. …Хотя большевистскими актами земля и была признана собственностью государства, но каждый, кому она была оставлена, владел ею вечно. Указом генерального комиссара и то вечное пользование, которое признавалось законами большевиков, теперь делается иллюзорным. Целый ряд людей, у которых большевики не считали нужным отнять землю, по этому указу лишаются ее. …Многих хороших хозяев по совсем непонятным причинам хотят вытолкнуть из сельского хозяйства. Владельцы хозяйств теперь живут как бездомные у своих соседей или ищут какую-то другую работу. …После вступления немецкой армии в Литву был объявлен обязательным курс русского рубля: 1 рейхсмарка = 10 рублям. Такой курс рубля не оправдан экономически. Каждый собственник марок, а такими являются только немецкие солдаты или люди гражданской немецкой администрации, может приобрести любой продукт литовского производства почти даром. Такой курс рубля не что иное, как наложение контрибуции на Литву. …Продовольственная норма для жителей города такая маленькая, что они должны либо голодать, либо взяться за спекуляцию. …Один из вопросов, очень взволновавший литовский народ, это вопрос высшего образования в Литве. Немецкая гражданская власть в Литве не только не разрешает прием новых студентов в высшие школы, но и останавливает деятельность высших семестров (курсов)… — литовцам в Литве нельзя иметь ни одной газеты на литовском языке; — с начала войны немецкая цензура не разрешила выпуск ни одной литовской книги в Литве (даже научный словарь литовского языка, отпечатанный перед войной, не мог показаться на книжном рынке); — в радиофонах (так в тексте. — A.B.) Литвы все более вытесняется литовский язык; — в самом святом месте для всех литовцев на горе Гедимина в Вильнюсе снят литовский национальный флаг; — не разрешается праздновать литовские народные праздники. В Литве никто не понимает этих действий немецкой гражданской власти иначе, как действия по остановке культуры и экономического развития литовского народа». Вот так — помогали завоевателям, ждали свободы от ненавистного Советского Союза, а как пришел фашизм на литовскую землю да показал свой звериный оскал, так сразу стало понятно даже самым оголтелым националистам почем фунт лиха. Оккупанты по-своему отреагировали на обращение Фронта литовских активистов. В середине 1943 года в рейхе стала популярной идея расселения на завоеванной территории солдат-фронтовиков германской армии. За первое полугодие 1942 года в Литву было прислано 16 300 немецких колонистов, а к 1 ноября 1943 года их было уже более 30 тысяч. Выдержки из документа «Прибалтийские земли — борцам Восточногофронта»: «Строго доверительно! Устный пересказ содержания документа разрешен только абсолютно заслуживающим доверия имперским немцам, размножение и распространение текста допустимо лишь со специального согласия. …Для поселенцев в сельской местности следует создавать поместья размером около 1000 га и крестьянские дворы с размером угодий примерно 60 га, причём в обоих случаях одна треть представляет собой пашню, а две трети — лес… Латышским, эстонским, литовским сельским хозяйствам придется расстаться со своими земельными наделами, в случае их политической благонадежности они не должны быть просто согнаны, а переселены в другие районы. Горожан, у которых будут отобраны дома и предприятия для передачи фронтовикам, следует высылать как можно дальше в восточные районы». Вот он, цинизм завоевателя и трагедия побежденного народа. И здесь речь о лояльных режиму лицах. А истинным патриотам, которые сопротивлялись насилию, рты затыкали свинцом, петлей стягивали шеи. К лету 1944 года, когда положение на восточном фронте стало и вовсе безнадежным, спецслужбы оккупантов вновь вспомнили о националистах и приступили к подготовке бандитско-диверсионных групп для подпольной работы на освобожденной Красной Армией территории Литвы. Из архивных материалов известно, что по решению главарей националистических организаций «Армии освобождения Литвы» и «Союза борцов за освобождение Литвы» в немецкие шпионско-диверсионные школы в Восточной Пруссии и на севере Польши было направлено свыше 300 человек. Подготовка и заброска агентуры в тыл Красной Армии осуществлялась германскими разведорганами «Абверкоманда-203», «Абвернебенштелле-Ковно» и его отделением в Вильнюсе. Уже к осени 1944 года на освобожденную территорию республики засылается около 20 хорошо вооруженных групп с общим количеством более 150 человек. Из листовки германской армии: «Литовцы! Вы теперь живете в лесах и боретесь против большевиков… Для вас существует лишь один выход: бороться и дальше плечо к плечу с нами. Будем бороться каждый по-своему: мы, немцы, в битвах большого масштаба, а вы — в лесах… Большая часть литовского народа была настроена против немцев, другие были безучастны ко всему, третьи были настроены коммунистически и стремились лишь к одному — восстановить большевизм в Литве. Теперь настало время призвать литовский народ к борьбе против большевизма! Мы должны сражаться твердо и без жалости. Сражайтесь плечо к плечу с Германией, которая, несмотря ни на что, все же еще сильна и будьте уверены, что в этой тяжелой борьбе одержит победу». И ведь сражались в одних рядах с оккупантами, а когда под ударами советских войск рушилась фашистская оборона, отступали вместе с войсками вермахта на запад или уходили в леса. Главную силу литовского националистического подполья в последние месяцы войны и послевоенные годы составляли вооруженные банды по 25–30 человек, многие из которых носили военную форму, имели армейскую структуру. Из доклада Лаврентия Берии, направленного 3 августа 1944 года на имя Сталина, Молотова, Маленкова и 1-го заместителя начальника Генерального штаба Антонова: «Во всех освобожденных уездах местная администрация, состоявшая исключительно из литовцев, сбежала. Полицию и карательные органы немцы оставляли на месте, организовывали из них отряды самообороны и предлагали им защищать свой город. Так, например, города Тракай и Паневеж защищали отряды самообороны. После того как Красная Армия входила в город, эти отряды скрывались в лесах». Не успевших бежать немецких холуев вылавливали сотрудники контрразведки. Так, с 14 по 20 июля 1944 года НКВД и НКГБ Литовской ССР было арестовано 516 человек, в том числе 51 шпион, 302 активных пособника немецких оккупационных властей. Согласно донесению от 5 января 1945 года, поступившему из НКВД и НКГБ Литовской ССР на имя Берии, к 1 января 1945 года на освобожденной территории Литвы было арестовано органами НКВД-НКГБ 12 449 человек, убито — 2574 человек. Среди арестованных насчитывалось 3979 членов «Армии Крайовой», 1007 участников литовского подполья, 5456 членов «бандитских шаек и бандпособников». Но «лесные братья» не торопились сдаваться и оказывали активное сопротивление, проводили диверсионнотеррористические акции. Именно на территории Литвы подпольная бандитская деятельность националистов была особенно яростной и продолжительной. Для расширения своего влияния они использовали непопулярность среди населения некоторых мероприятий советской власти, например — ограничение частной собственности, а также тяготы военного времени и восстановительного периода, обиды за правые и неправые репрессии. Укрываясь в лесах, бандиты совершали массовые диверсионно-террористические акты, грабили и убивали мирных жителей. Из архивных материалов именной картотеки жертв националистического террора на территории Литвы в 1944–1956 годах: «Всего за указанные периоды жертвами террора стали 25 108 человек убитых, 2965 раненых. В том числе: Литовцев — 21 259 убито, 1889 ранено. Дети до 16 лет — 993 убито, 103 ранено. Дети до 2 лет — 52 убито, 15 ранено». Едва ли не сразу после войны, когда мир разделился на две системы, на территорию Прибалтики спецслужбы государств — бывших союзников — стали забрасывать свою агентуру для проведения разведывательной и подрывной идеологической работы. Из перехваченных сообщений английской агентуры: «… Партизаны (т. е. скрывающиеся в лесах националисты и бывшие фашистские пособники. — A.B.) настроили литовцев против себя, так как уничтожают всех подряд, даже женщин и детей. Народные батальоны из колхозников созданы в каждом уезде. Они не дают покоя партизанам даже в лесу. Большевистская пропаганда сильно действует на население, литовцы сами ведут борьбу с партизанами». Уж кого-кого, но английскую диверсионно-разведывательную агентуру было трудно заподозрить в симпатиях к коммунистам. Но даже они отметили жестокость «лесных братьев» и эффективность действий против бандитов. Из материалов архива КГБ СССР: «В течение 1944–1946 годов органы госбезопасности ликвидировали основные силы «Союза литовских партизан» и «Армии свободы Литвы», в частности, два состава «верховных штабов», десятки окружных и уездных «командований» и отдельных бандформирований. При ликвидации националистических банд, а также в результате захвата лесных складов и тайников было изъято 2400 пулеметов, 14 тысяч автоматов, 20 тысяч винтовок и 15 тысяч пистолетов». Одно лишь перечисление количества изъятого оружия свидетельствует о том, что эта борьба велась не на жизнь, а на смерть. Еще более страшной стала другая цифра, отмеченная в архивных документах органов госбезопасности. Только в 1946 году от рук бандитов в республике погибли 6112 человек. Это был самый кровавый год в послевоенной истории Литвы. Жестокость «лесных братьев» рождала ответные, не менее жестокие методы борьбы с бандитским подпольем. Ветераны органов госбезопасности рассказывали мне, как из числа пойманных бандитов вербовали «ястребков» — агентов-боевиков с целью проникновения в банду, захвата или физического уничтожения главаря и сообщения сведений о количестве бандитов, их вооружении и месте дислокации. Затем проводилась чекистско-войсковая операция, в ходе которой окружался район дислокации националистов, им предлагалось сложить оружие и сдаться. В случае отказа банда уничтожалась. Но кроме оперативно-силовых мер в отношении бандитов использовалось и куда более страшное оружие — репрессии в отношении сочувствующих лиц. Чтобы лишить националистическое подполье социальной базы, 21 февраля 1948 года Совет Министров СССР принял постановление № 417-ІбОсс («совершенно секретно») о выселении из Литвы членов семей бандитов, а также бандпособников из числа кулаков. Операция под кодовым названием «Весна» была проведена 22–23 мая 1948 года. Из архивных материалов КГБ СССР: «В период 22–23 мая 1948 года выселено 11 345 семей активных участников вооруженного националистического бандподполья и кулаков, общим количеством 39 766 человек (мужчин — 12 370, женщин — 16 499 и детей до 15 лет 10 897 человек)». Но принятых мер оказалось недостаточно. Шел четвертый год мирной жизни, а сопротивление бандитов, хоть и ослабело в значительной степени, но не прекратилось полностью. В связи с этим, 29 января 1949 года было принято постановление Совета Министров СССР № 390–138сс «О выселении с территории Литвы, Латвии и Эстонии кулаков с семьями, семей бандитов и националистов, находящихся на нелегальном положении, убитых при вооруженных столкновениях и осужденных, легализованных бандитов, продолжающих вести вражескую работу, и их семей, а также семей репрессированных пособников бандитов». Согласно этому постановлению, в период с 25 по 28 марта 1949 года с территории Литвы было выселено 6845 семей кулаков и 1972 семьи бандитов и националистов, с общим количеством 29 180 человек (мужчин — 9199, женщин — 11 736, детей до 15 лет — 8245 человек). При этом депортируемым разрешалось брать с собой деньги, ценности, одежду, продукты питания, мелкий сельскохозяйственный инвентарь общим весом до 1,5 тыс. килограммов на семью. На каждого арестованного и направлявшегося в лагерь, а также на каждую выселяемую семью заводилось учетное дело. Но на этом трагедия выселения не кончилась. В 1951 году состоялась еще одна, последняя депортация, в ходе которой из Литвы было выселено около 23 тысяч кулаков и членов их семей. Эти жесткие меры в совокупности с операциями по выявлению бандформирований и пресечению их деятельности позволили в основном покончить с националистическим террором в Литве только к 1953 году, когда жертвами разрозненных бандитских групп стали 84 человека. И, тем не менее, депортации нет оправданий. Предатели, к сожалению, есть у каждого народа. Но героев неисчислимо больше. Проявляя чудеса храбрости, сражалась с фашистами на полях Великой Отечественной войны 16-я литовская дивизия, а в боях с ненавистным врагом пали смертью храбрых более 116 тысяч воинов-литовцев. В 1954–1960 годах в итоге ликвидации последствий сталинских репрессий из мест спецпоселения на родину возвратились тысячи литовцев, в том числе невинно осужденных. Затаенная в глубине души на двадцать лет боль и обида этих людей выплеснулась в конце восьмидесятых годов в эмоциональном гуле массовых демонстраций. Результат — отделение от советской метрополии. Такова цена стратегических ошибок государственной власти. В последние годы среди политического бомонда некогда социалистических стран и бывших советских республик вошли в моду сравнения фашистских зверств с актами коммунистического произвола. Безусловно, война живет по своим жестоким законам, которые трудно понять с точки зрения благополучной мирной жизни. Но не мы нападали, напали на нас, и мы защищались, как могли. Поэтому принцип — убей врага, иначе враг уничтожит тебя, стал в ту войну святым для всего нашего народа. Впрочем, не только для нас. Вспомните Хемингуэя, который говорил о том, что хорошо высмеивать фашизм в газетах, клеймить позором в речах, но «фашистов нужно убивать, просто брать и убивать…». А если отбросить словесную мякину из словопрений нынешних политических демагогов, мы вновь столкнемся с циничной подменой понятий в интересах оболванивания людей. Кощунственна уже сама постановка вопроса. Меньше всего хочется оправдывать репрессии сталинизма, но ведь именно Советский Союз уничтожил фашизм и все связанные с ним зверства. А чтобы объективно оценивать методы этой борьбы, нужно хотя бы вспомнить те страдания, которые принесла нам война, и ту цену, которую заплатил наш народ за свою независимость. Операция «Чечевица», или Семь дней чеченской зимы 1944 года Депортация ингушей и чеченцев Тогда, в начале 1996 года, не без колебаний взялся я за подготовку этой публикации. Нужна ли она? Как будет воспринята? Не сочтут ли ее своеобразным панегириком НКВД и попыткой оправдать депортацию целого народа? Ведь в то время в Чечне еще гремели выстрелы и взрывы, захватывали заложников, убивали людей. Не сочтут ли этот материал изощренной угрозой или предупреждением чеченским боевикам, а еще хуже — намеком, наставлением и руководством к действию российским политикам и военным? Слава богу, этого не произошло. Публикацию восприняли так, как и должно было ее воспринять: попыткой честно и беспристрастно рассказать на основе секретных документов органов госбезопасности о семи днях февраля 1944 года, когда случилась трагедия, имя которой — депортация. Я был уверен тогда, уверен и сейчас, что россиянам это нужно помнить для того, чтобы не делать новых ошибок и избежать на будущее повода для очередных обвинений и покаяний. Чеченцам и ингушам — чтобы узнать неизвестную до недавнего времени страницу своей трагической истории. Это было нужно всем нам, чтобы мир и благополучие быстрее пришли в кровоточащий уголок России, имя которому — Северный Кавказ. Пять лет спустя, приехав в Чечню уже в период второй войны, я с удивлением встречал отрывки своей публикации и в бандитских листовках, и в изданиях официальных властей. Печатали потому, что это была правда. Конечно, прокрустово ложе журнальной статьи не позволило в 1996 году рассказать обо всех материалах, собранных в пяти толстых томах, которые до сих пор хранятся в архиве Федеральной службы безопасности России. На это и толстой книги не хватит. Поэтому пришлось акцентировать внимание на главных событиях, документах, фактах, цифрах и лицах. Со временем эти сведения были дополнены материалами других авторов. Но та публикация была первой. Думаю, что не потеряла она своего значения и сейчас. Чечевица — род однолетних трав семейства бобовых. «Чечевица» — кодовое название секретной операции НКВД по выселению из ЧИ АССР всех чеченцев и ингушей. …Последние месяцы 1942 года. Фашисты рвутся на Северный Кавказ. Захвачены Моздок и Малгобек. Частично оккупированы Пседахкский, Малгобекский, Ачалукский районы. Едва ли сто километров оставалось до Грозною. Но враг был остановлен, а с новым, 1943 годом началось наступление советских войск. С прорывом «голубой линии» и освобождением Таманского полуострова победоносно завершена битва за Кавказ. Враг отброшен на 800 км. К концу года угрозы новой оккупации Кавказа больше не существовало. Люди восстанавливали разрушенное хозяйство. Вожди, допустившие летом 1942 года стратегическую ошибку и не сумевшие предвидеть мощный прорыв фашистов на юг, искали виновных. В отличие от прошлых мирных лет главным критерием в этих поисках стал не классовый подход (помните лозунг: «уничтожим кулачество как класс!»), а национальный. К началу 1944 года идея наказания «виновных» народов уже претворялась в жизнь. Были выселены 70 тысяч карачаевцев, лишились крова почти 94 тысячи калмыков. Но в одночасье сорвать с насиженных мест почти полмиллиона чеченцев и ингушей — такого еще не было. Сейчас уже вряд ли можно узнать, кто и когда придумал для операции по переселению такое странное и нелепое название — «Чечевица». Скорее всего, сыграло роль созвучие первых букв депортируемого народа. Незатейливо. Понятно и конспирация соблюдена. Подготовка же была проведена основательная. В октябре 1943 года заместитель наркома госбезопасности, комиссар 2-го ранга Богдан Кобулов с группой сотрудников НКВД выехал в Чечено-Ингушетию. Цель — сбор документальных материалов об антисоветских выступлениях в республике. 9 ноября на стол Лаврентия Берии легла объемная — в 16 страниц — докладная записка «О положении в районах Чечено-Ингушской АССР». Уверен, ни в одном справочнике не было такого подробного очерка об этом регионе. Географическое, административно-хозяйственное, социально-политическое положение, оперативная обстановка расписаны во всех нюансах, но коротко, ясно и по-военному четко. «Населенных пунктов в республике насчитывается 2288. Население за время войны сократилось на 25 886 человек и насчитывает 705 814 человек. Чеченцы и ингуши в целом по республике составляют около 450 000 человек. В республике 38 сект, насчитывающих свыше 20 тысяч человек. Они ведут активную антисоветскую работу, укрывают бандитов, немецких парашютистов. При приближении фронта в августе-сентябре 1942 г. бросили работу и бежали 80 человек членов ВКП(б), в т. ч. 16 руководителей Райкомов ВКП(б), 8 руководящих работников Райисполкомов и 14 председателей колхозов. Антисоветские авторитеты связались с немецкими парашютистами, по указаниям немецкой разведки, организовали в октябре 1942 года вооруженное выступление в Шатоевском, Чеберлоевском, Итум-Калинском, Веденском и Галанчожском р-нах. Отношение чеченцев и ингушей к Советской власти наглядно выразилось в дезертирстве и уклонении от призыва в ряды Красной Армии. При первой мобилизации в августе 1941 г. из 8000 человек, подлежащих призыву, дезертировало 719 человек. В октябре 1941 г. из 4733 человек 362 уклонилось от призыва. В январе 1942 г. при комплектовании национальной дивизии удалось призвать лишь 50 процентов личного состава. В марте 1942 г. из 14 576 человек дезертировало и уклонилось от службы 13 560 человек, которые перешли на нелегальное положение, ушли в горы и присоединились к бандитам. В 1943 году из 3000 добровольцев число дезертиров составило 1870 человек. Группа чеченцев под руководством Алаутдина Хамчиева и Абдурахмана Бельтоева укрыла парашютный десант офицера германской разведслужбы Ланге и переправила его через линию фронта. Преступники были награждены рыцарскими орденами и переброшены в ЧИ АССР для организации вооруженного выступления. По данным НКВД и НКГБ ЧИ АССР на оперативном учете было 8535 человек, в том числе 27 немецких парашютистов; 457 человек, подозреваемых в связях с немецкой разведкой; 1410 членов фашистских организаций; 619 мулл и активных сектантов; 2126 дезертиров. За сентябрь-октябрь 1943 года ликвидировано и легализовано 243 человека. На 1 ноября в республике оперируют 35 бандгрупп с общей численностью 245 человек и 43 бандита-одиночки. Свыше 4000 человек — участников вооруженных выступлений 1941–1942 гг. прекратили активную деятельность, но оружие — пистолеты, пулеметы, автоматические винтовки — не сдают, укрывая их для нового вооруженного выступления, которое будет приурочено ко второму наступлению немцев на Кавказ». «Кобулов! Очень хорошая записка!» — так отметил Лаврентий Берия работу своего зама. Еще бы. Если идея переселения принадлежала «отцу народов», то настоящий документ — яркое подтверждение правильности его мудрых решений. Если Сталин — главный специалист в области межнациональных отношений — еще и сомневался, то умело доложенная записка позволяла убедить его в необходимости проведения крутых мер не только по отношению к преступникам, но и ко всему народу. В условиях военного времени шаг оправданный и необходимый. По результатам работы группы Берия провел строго секретное оперативное совещание. Присутствовали только высшие чины НКВД и НКГБ СССР. Ответственными за проведение операции были назначены комиссары госбезопасности 2-го ранта Серов Иван Александрович, Кобулов Богдан Захарович, Круглов Сергей Никифорович и генерал-полковник Аполлонов Аркадий Николаевич. Задача номер один — создание специальных оперативно-чекистских трупп для проверки и уточнения полученных материалов. Уже 2 декабря Кобулов и Серов докладывают из Владикавказа, что группы в составе 8–12 сотрудников НКВД и НКГБ созданы и действуют на территории Чечено-Ингушетии. Выявлено около сотни населенных пунктов, где неправильно указывались сведения о численности ингушского и чеченского населения. В отдельных районах ошибка достигала десяти тысяч человек. Отмечалось, что за два предыдущих месяца легализовано около 1300 бандитов, скрывавшихся в лесных и горных массивах. Среди них Джеватхан Муртазалиев, который 18 лет руководил бандой и неоднократно провоцировал вооруженные выступления, Амчи Бадаев — главарь вооруженной группы с 15-летним стажем. В процессе легализации бандиты сдавали лишь незначительную часть своего оружия. Для успешного проведения операции требовалось большое количество людей и техники. В записке обосновывалось предложение использовать в качестве предлога для ввода войск тактические учения в горных условиях. Однако вместо частей Красной Армии в республике будут размещены войска НКВД. Всем секретарям райкомов партии и председателям райисполкомов надлежало обеспечить размещение военнослужащих. Сосредоточение войск на исходных позициях предлагалось начать за 20–30 дней до проведения операции. Поражает точность и тщательность всего того, что делал НКВД, будь то расстрельные списки или инструкция по оборудованию тюремных камер. С такой же скрупулезностью велась подготовка к переселению. Мелочей не было. Взять хотя бы состояние дорог в ЧИ АССР. Изучалось все до деталей. Отметки подъемов и спусков чуть ли не на каждом километре, выбоины и колеи, обрывы и ущелья, места возможных обвалов и оползней, состояние переправ и бродов, наличие строительных материалов и питьевой воды, скорость движения, тоннаж и вид транспортных средств. Позднее по каждому маршруту были составлены схемы дорожных магистралей, где отмечались труднопроходимые в распутицу участки и пути их объезда, стоянки тракторов, кучи хвороста соломы, стеблей кукурузы на случай, если забуксуют машины, места, где может пройти лишь порожний транспорт. Но с еще большей тщательностью отрабатывались вопросы железнодорожных перевозок. Ответственным уполномоченным по организации транспорта Берия назначил начальника 3-го управления НКГБ СССР комиссара госбезопасности 3-го ранга С. Милыптейна. Генерал-майору Бочкову, начальнику управления конвойных войск НКВД СССР, вменялось в обязанность организовать «охрану спецконтингентов на станциях погрузки и конвоирование до мест расселения». Из плана мероприятий по обеспечению специальных железнодорожных перевозок: «Всего для обеспечения перевозок спецконтингентов сформировать и отправить 152 маршрута по 100 вагонов в каждом, общим количеством 14 200 крытых вагонов и одна тысяча платформ. … Эшелоны формировать в составе по 65 вагонов по схеме: в голове поезда ставить два вагона прикрытия (или 1 пульмановский), 33-й вагон отвести для конвоя, 34-й — под медизолятор. … Каждый людской вагон оборудовать воинским съемным приспособлением по норме: 14 досок для верхних нар, одна железная печь, один фонарь; три люка закрыть наглухо, в одном люке с правой стороны по ходу поезда поставить незарешеченную, остекленную раму (люки — небольшие окна по два с каждой стороны вагона. — A.B.). Ведра выдать только для вагонов-изоляторов и конвоя. Каждый людской вагон снабдить топливом по норме на 3 суток. …Обеспечить отгрузку и отправку в пункты оборудования людских эшелонов следующего съемного оборудования и материалов: — оконных рам — 12 тыс. штук; — фонарей — 12 тыс. штук; — ведер — 2 тыс. штук; — кровельное железо для печей — 114,5 тонн (из него сварили 2910 печей, еще 2500 штук было занаряжено уже готовыми); — кровельное железо для печных труб — 100 тонн; — стекло в количестве 2000 кв. м — 1 вагон; — воинские доски — в количестве 7300 кубометров (219 000 штук или 292 вагонов). …Установить, что спецконтингент обеспечивается продуктами питания на весь путь следования до пункта назначения за счет личных ресурсов сроком на 30 суток. Для багажа в каждом эшелоне отвести 2 вагона прикрытия. …Предусмотреть организацию пунктов снабжения эшелонов топливом по маршруту следования, организацию обеспечения эшелонов кипятком на узловых станциях. .. Установить повсеместно с Наркомторгом продовольственные пункты по маршруту следования эшелонов для обеспечения в случае необходимости продуктами питания». 26 января 1944 года Берия утвердил этот план. Отныне проживающие в республике люди перестали считаться людьми. На казенно-бюрократическом наречии они стали именоваться «спецконтингентом», не имеющим ни пола, ни возраста, ни национальности. Повинуясь злой воле, изуродованная войной страна, еще не выбившая из своих пределов внешнего врага, стала сводить счеты с врагом внутренним. Наверняка сотни эшелонов, тысячи бойцов были гораздо нужнее на передовой. Но их бросили к тому времени уже в глубокий тыл на депортацию. Так был открыт второй — внутренний фронт борьбы с народами «семьи единой». Восторжествовал варварский принцип — за виновность конкретных, пусть даже многих лиц, наказаны были все. Еще через три дня народный комиссар внутренних дел, он же генеральный комиссар госбезопасности Лаврентий Берия, утвердил инструкцию по конвоированию этого самого «спецконтингента», переселяемого по особым указаниям НКВД СССР. «Для сопровождения эшелонов со спецпереселенцами Конвойным Управлением НКВД СССР выделяется на каждый эшелон взвод бойцов конвойных войск (36–40 человек). … Конвойные войска сопровождают спецпереселенцев вплоть до мест их расселения. … Коммендант расставляет конвой в голове и хвосте эшелона с таким расчетом, чтобы исключить возможность групповых побегов и успешно отразить возможные попытки бандитских элементов напасть на поезд. …В каждый двухосный вагон производить посадку не менее 240 человек спецконтингента. При необходимости организуется в одном из багажных вагонов карцер для лиц, нарушающих порядок передвижения. …Комендант эшелона принимает спецконтингент от оперативного состава, согласно посемейных карточек, составленных на главу семьи. …Организация питания переселяемых в пути следования производится комендантом эшелона в установленных пунктах. Оплата за питание производится комендантом эшелона. Денежные средства на питание комендант поезда получает от представителя НКВД СССР. Выдача переселенцам на руки денег запрещается, кроме как на приобретение детям молока. …Для медицинского обслуживания переселяемых органами Наркомздрава выделяется один врач и две медсестры… Врач обязан иметь при себе необходимое количество медикаментов. В каждом вагоне из числа спецпереселенцев назначается старший вагона, в обязанности которого лежит ответственность за порядок в вагоне, учет и проверка не реже раза в сутки всех размещаемых в вагоне спецпереселенцев, раздача пищи. О всех происшествиях в вагоне (побег, смерть и т. д.) старший немедленно обязан доложить коменданту эшелона. …На каждые 8–10 вагонов из числа сержантов конвоя назначается старший, на обязанности которого лежит наблюдение за поведением переселенцев этой группы вагонов. …На каждый эшелон для агентурно-оперативного обслуживания переселяемых в пути следования выделается один оперработник НКВД или НКГБ. Оперработник обязан установить связь с агентурой и осведомлением из числа спецконтингента и информировать коменданта эшелона для принятия мер против попыток выселяемых к антисоветским действиям и организованному побегу». Такова уж иезуитская практика надзора. Старший из своих поглядывает за сородичами. За ним как, впрочем, и за остальными, наблюдают негласные соглядатаи, — тоже из своих, а всех вместе держит на мушке вооруженная охрана. Да и за ней тоже следило неусыпное око. Тем временем подготовка к операции «Чечевица» шла полным ходом. Вся территория Чечено-Ингушетии была разделена на четыре оперативных сектора. Владикавказ стал центром первого сектора. В него вошли Пригородный, Назрановский, Сунжский, Ачалукский, Пседахкский и Малгобекский районы. Здесь проживало 18 процентов общего числа выселяемых. Начальником был назначен Кобулов. В станице Слепцовской дислоцировался второй сектор во главе с Аполлоновым. В сфере его деятельности находились Надтеречный, Галашкинский, Галанчожский и Ачхой-Мартановский районы (13 процентов выселяемых). Гудермес — база третьего оперативною сектора, включавшего в себя Гудермесский, Курчалоевский, Саяпановский, Нажай-Юртовский, Старо-Юртовский районы и Хасав-Юртовский район Дагестана. Здесь было взято на учет 25 процентов переселенцев. Начальник сектора — Круглов. Самым крупным был четвертый оперативный сектор. Кроме города Грозного в него вошли Урус-Мартановский, Атагинский, Шалинский, Веденский, Чеберлоевский, Шатоевский, Итум-Калинский и Шароевский районы — 43 процента депортируемых. Возглавлял работу сектора Серов, назначенный также руководителем всей операции. Запись об этом — жирные красные буквы, размашистые строчки — сделана лично Берией. Соответственно количеству выселяемых граждан были распределены оперативные силы и средства. Всего в операции «Чечевица» были задействованы 17 698 оперработников и 85 003 бойца и офицера НКВД — НКГБ. В какой бы глубокой тайне ни готовилась операция, но по республике уже поползли слухи. Встревоженные выселением карачаевцев и калмыков, ингуши и чеченцы словно почувствовали надвигающуюся на них опасность. «Советская власть нам не простит. В армии не служим, в колхозах не работаем, фронту не помогаем, налоги не платим, бандитизм кругом. Карачаевцев за это выселили — и нас выселят» — таков лейтмотив базарных сплетен и шепота на кухне. Вновь стали уходить в горы легализовавшиеся бандиты, откапывалось припрятанное оружие. Но день шел за днем — все было тихо. Войска ведут себя спокойно, никаких арестов, ни облав, ни обысков. Только снова власти затеяли перепись всего населения. Ну да ладно. В прошлом году тоже переписывали… И успокоенные, бандиты стали спускаться с гор. Вернулся в Итум-Кале Джаватхан Муртазалиев, в Ведено — Кетим Сангиреев, в Назрановский район — Магомед Дагиев. Все они были вызваны к наркому внутренних дел и госбезопасности ЧИ АССР. От встречи никто из них не уклонился. Более того — пришли точно в назначенное время и просили не считать их врагами советской власти. А тем временем под предлогом переписи уточнялись по городам и аулам цифры депортируемых, составлялись списки дезертиров и «прочих преступных элементов». Сводки, шифртелеграммы, отчеты руководителей секторов — все это скапливалось в просторном кабинете на втором этаже известного всем московского дома на Лубянке. В архивном деле еще и сейчас хранится рабочая карта, которой пользовался народный комиссар Лаврентий Берия. На ней вся Чечено-Ингушетия опоясана змееподобным розовым кольцом. Акварельным разноцветьем отмечены границы административных районов республики, стараниями штабного картографа каллиграфически выведены их названия, аккуратно подчеркнуты наименования населенных пунктов, отмечено количество проживающего населения (отдельно указаны цифровые показатели в отношении ингушей и чеченцев). И тут же размашисто и неряшливо отмечены границы западных, южных и восточных районов республики. Словно решетка, покрыла их черно-красно-зеленая чересполосица. Кое-где скорописью, чернилами зеленого цвета исправлены цифры — данные по местному населению. Такую небрежность ведения карты Берия мог позволить только себе. 7 февраля было проведено совещание начальников секторов и их заместителей. Обсуждались важнейшие вопросы подготовки операции. Именно здесь был подведен окончательный итог — 97 635 семей, или 459 486 чеченцев и ингушей, должны покинуть республику Запомним эту цифру, чтобы сравнить ее с количеством реально вывезенных людей и теми, кто через многие годы вернулся на свою землю. Здесь же был определен день начала операции — 22–23 февраля. При выборе этой даты учитывались погода, праздники и базарные дни у местного населения. То ли злой рок, то ли макиавеллевское коварство, а может быть, циничный прагматизм руководили выбором дня начала операций по выселению «виновных» народов. Как ни кощунственно звучит, но почти все они устраивались под праздники или сразу после красных дней календаря. Карачаевцев выслали как раз под 7 Ноября, калмыков — под Новый год, чеченцев и ингушей — в годовщину Красной Армии. А впереди была депортация балкарцев — ровно через день после 8 Марта. Лишь выселение татар проходило спустя почти три недели после первомайских торжеств. Слишком уж много совпадений для банальной случайности… На этом же совещании было приято решение в отношении «социально-вредного контингента». 1. «Наиболее опасных легализованных бандитов изъять, с тем, чтобы обезглавить банд-повстанческие элементы до операции. 2. Лиц, на которых имеется достаточно компрометирующих материалов, оформить для рассмотрения Особым Совещанием НКВД СССР. 3. Большую часть легализованных бандитов изъять перед началом операции и под усиленным конвоем сопроводить на станцию погрузки». Определили и основные этапы проведения «Чечевицы». Начиналась операция в равнинных районах и крупных горных аулах, расположенных на автомагистралях. После выселения основной массы людей, освободившиеся войска и автотранспорт направлялись в горы для завершения своих действий. Особо обсуждался вопрос об изъятии денег, которых, по агентурным данным, у некоторых чеченцев и ингушей имелось по 2–3 миллиона рублей. Было высказано мнение: хоть деньги получены в результате спекулятивной продажи сельхозпродукции, отбирать их нецелесообразно. Подготовка шла своим чередом. Единственное, что осложняло работу НКВД, так это слухи. Как водится, их источником была руководящая номенклатура. Секретарь Хасав-Юртовскою райкома ВКП(б): «Скоро будут переселять всех чеченцев, надо сменить фамилию, чтобы скрыть национальность. Если это не удастся, я покончу самоубийством». Другие функционеры поступали более осмотрительно и заранее готовились к отъезду. В магазинах выявлялись попытки хищения руководящими работниками республики продуктов и промтоваров, теплой одежды. Жена председателя СНК ЧИ АССР Моллаева купила золотой браслет стоимостью 30 тысяч рублей. Бывшие бандиты да и многие рядовые чеченцы были настроены куда более воинственно. Легализованный бандит Саедахмед Исханов: «При попытке меня арестовать, я не сдамся живым, буду держаться, сколько могу. Немцы сейчас отступают с таким расчетом, чтобы Красную Армию весной уничтожить. Надо во что бы то ни стало держаться». Житель аула Нижний Лод Шаца Джамолдинов: «Нам надо готовить народ к тому, чтобы в первый же день выселения поднять восстание». Вновь на станционных толкучках и базарах заговорили о ценах на оружие. «Из-под полы» можно было купить винтовку за четыре тысячи, пистолет — за девять тысяч рублей. Вся эта информация тщательно отслеживалась опергруппами и по ходу подготовки операции вводились необходимые коррективы. В конце января в Орджоникидзе обнаружена листовка: «Массовое выселение донских казаков, кабардино-балкарцев, ингушей, чеченцев, осетин и других народов с их родины на север и в Восточную Сибирь. Не видать им больше своей родины. Воинские части все прибывают и прибывают исключительно для этой цели». Чтобы покончить со слухами, было принято решение провести ночные учения в районе наиболее крупных и опасных с точки зрения возможного сопротивления аулов. Цель — подтвердить легенду размещения войск, приучить жителей к ночным передвижениям армейских подразделений и заставить людей не покидать дома в темное время суток. На границе республики были выставлены заслоны — нужно было пресечь поток чеченских беженцев в Дагестан. 29 января 1944 года Берия подписал подготовленную начальниками секторов инструкцию «О порядке проведения выселения чеченцев и ингушей». В преамбуле этого документа говорилось, что выселению подлежат все жители республики — чеченцы и ингуши по национальности, включая детей. Независимо от занимаемого служебного положения выселялись работники партийных, советских и хозяйственных органов, сотрудники НКВД, члены ВКП(б) и ВЛКСМ. Интересно примечание. Не выселялись женщины — чеченки и ингушки по национальности, состоящие в браке с лицами других национальностей. Русские женщины, состоящие в замужестве с чеченцами и ингушами, выселялись на общих основаниях, если не изъявляли желания расторгнуть брак. Организационный раздел инструкции давал общие установки по проведению операции. Участковые совместно с приданными силами должны оцепить аул, организовать засады в ущельях и на тропах. Каждая оперативная группа, состоящая из одного оперработника и двух бойцов войск НКВД, производит выселение четырех семей. Группы, участвующие в проведении арестов, должны задерживать по два фигуранта каждая. Порядок проведения операции предписывал участникам опергруппы следующие действия. По прибытии в дом выселяемых произвести обыск и изъять огнестрельное и холодное оружие, валюту, антисоветскую литературу. Главе семьи предлагалось выдать властям участников созданных немцами отрядов и лиц, помогавших фашистам в период оккупации. Здесь же объявлялась причина выселения: «В период немецко-фашистского наступления на Северный Кавказ чеченцы и ингуши в тылу Красной Армии проявили себя антисоветски, создавали бандитские группы, убивали бойцов Красной Армии и честных советских граждан, укрывали немецких парашютистов». Затем имущество и люди — в первую очередь женщины с трудными детьми — грузились на транспортные средства из расчета не менее четырех семей (пятнадцать душ вместе с детьми) на один грузовик и под охраной направлялись к месту сбора. С собой разрешалось брать продовольствие, мелкий бытовой сельскохозяйственный инвентарь по 100 килограммов на каждого человека, но не более полутоны на семью. Во избежание потерь вещи должны быть надписаны. Деньги и бытовые ценности изъятию не подлежали. На каждую семью составлялось по два экземпляра учетных карточек (всего их было заранее подготовлено 230 тысяч штук), где отмечались все, в том числе и отсутствующие домочадцы, обнаруженные и изъятые при обыске вещи. На сельскохозяйственное оборудование, фураж и крупнорогатый скот выдавалась квитанция для восстановления хозяйства по новому месту жительства. Все подозрительные лица подвергались аресту. В случае сопротивления или попыток к бегству принимались решительные меры вплоть до применения оружия (расстрел) без каких-либо окриков и предупредительных выстрелов. Оставшееся движимое и недвижимое имущество переписывалось представителями приемной комиссии. Трудно сказать, как в действительности реализовывались эти меры. Наиболее дисциплинированные и совестливые сотрудники органов госбезопасности пытались соблюдать интересы переселенцев. Но, судя по всему, таких фактов было немного. Да и как в условиях неразберихи, суматохи и минимума времени можно было собрать по сто килограммов сельхозинвентаря, да еще и успеть подписать его? Охваченные страхом и паникой люди хватали первое, что попадало под руку. Главное — одежду, продукты, документы, у кого были — деньги и ценности. Раздел, посвященный железнодорожным перевозкам, содержал в обобщенном виде требования, детально изложенные в инструкции по конвоированию. Для практического применения всем начальникам оперативно-чекистских групп рассылались указания, разъясняющие инструкцию НКВД. Видимо, с учетом опыта выселения карачаевцев и калмыков, предлагалось использовать в «деле осуществления решений правительства» национальный партийно-советский актив. На завершающем этапе члены семей активистов также обыскивались на общих основаниях, но выселялись в последний момент. В первую же очередь «в места не столь отдаленные» отправлялись старейшины, местные авторитеты, муллы, социально-опасные элементы, а также те семьи, где имелось более двух мужчин в возрасте старше 16 лет. Если женщины и дети отказывались выселяться, они предупреждались через главу семьи, после чего тот арестовывался, а остальные домочадцы выселялись в принудительном порядке, включая инфекционных больных. Каждому совершеннолетнему выселяемому должно быть разъяснено, что по новому месту жительства он будет обеспечен всем необходимым для ведения своего хозяйства. Им разрешалось прирезать и взять с собой домашнюю птицу и мелкий рогатый скот. Работа каждой оперативной группы регламентировалась строгими временными рамками. Процесс обыска и выселения всех четырех семей не должен длиться более двух-трех часов. 17 февраля шифртелеграммой № 5361 Берия докладывал Сталину: «Подготовка по выселению чеченцев и ингушей заканчивается… Решено выселение провести в течение восьми дней… Приняты все необходимые меры к тому, чтобы выселение провести организованно в указанные выше сроки и без серьезных инцидентов…Учитывая серьезность операции, прошу разрешить мне остаться на месте до завершения операции хотя бы в основном, т. е. до 26–27 февраля». Получив дополнительные указания, Берия с удвоенной энергией взялся за дело. На ковер вызван председатель СНК республики Супьян Моллаев. Услышав о решении правительства, он не мог сдержать слез. Еще бы, ведь всего несколько дней назад он убеждал население, что всеобщей высылки не будет, и сам искренне верил в это. После минутной слабости председатель СНК взял себя в руки и обещал выполнить все задания, связанные с депортацией. 19 февраля Берия и Моллаев созвали совещание, на котором присутствовали девять руководящих работников республики из числа ингушей и чеченцев. Перед ними были поставлены задачи по активному выполнению мероприятий, связанных с выселением. Вместе с четырьмя десятками партийных и советских работников, они подбирали местный актив, который в день начала операции выступал на сходках мужчин и разъяснял решение правительства. Эту же роль адвоката дьявола выполняли и высшие духовные лица республики, с которыми также встретился Берия. Всем им — и партийным функционерам, и лицам духовного сана были гарантированы некоторые льготы по переселению. В частности, увеличена норма разрешенных к вывозу вещей, обещано улучшенное жилье на новом месте. Утром 22 февраля эту информацию доложили Сталину. А уже в два часа ночи были оцеплены все населенные пункты, расставлены засады и дозоры, отключены радиотрансляционные станции и телефонная связь. Пущенные в черное небо осветительные ракеты стали сигналом к началу операции. С пяти часов утра мужчин созывали на сходы, где на родном языке объявили решение правительства. Тут же участников сходов разоружили, а в двери ингушских и чеченских домов уже стучались опергруппы. Войдя в комнату, старший наряда объявлял заспанным хозяевам, что дом окружен. Подтверждение тому — солдат, стоящий в дверном проеме с винтовкой наперевес. После оглашения правительственного решения о выселении, старший наряда производил личный досмотр всех мужчин (независимо от возраста), затем под охраной второго бойца оттеснял всю семью в угол и начинал обыск. Потом объявлялось о подготовке к выселению. Сколько угроз и проклятий обрушивалось на сотрудников опергрупп! Но они были солдаты и в условиях военного времени беспрекословно выполняли полученный сверху приказ. Товарищу Сталину: «Сегодня 23 февраля на рассвете начали операцию по выселению чеченцев и ингушей. Заслуживающих внимания происшествий нет. Имело место шесть случаев попыток к сопротивлению со стороны отдельных лиц, которые пресечены арестом или применением оружия. Из намеченных к изъятию в связи с операцией лиц арестовано 842 человека. На 11 часов утра вывезено из населенных пунктов 94 тысячи 741 человек, т. е. свыше 20 процентов подлежащих выселению, погружено в железнодорожные эшелоны из этого числа 20 тысяч 23 человека». Каждые шесть часов руководители оперативных секторов докладывали Берии о ходе операции. Самой большой неожиданностью стал мощный снегопад, начавшийся во второй половине дня практически во всех районах республики. Были в докладах сведения и такого рода. «В Курчалойском районе при оказании вооруженного сопротивления убиты легализованные бандиты Басаев Абу Бакар и Нанагаев Хамид. У убитых изъяты: винтовка, револьвер и автомат». «В процессе выселения четыре автомашины со всем контингентом свалились в ущелье, в результате чего убито (видимо, погибли. — A.B.) тридцать один человек». «Во время следования колонны переселенцев в Галанчежском районе, колонна была обстреляна бандой. Перестрелка длилась тридцать минут. Убиты: лейтенант Дреев и рядовой Медведев. В колонне убита женщина и ранен ребенок». «При нападении на оперативную группу в Шалинском районе убит один чеченец и тяжело равен один. В Урус-Мордановском районе при попытке к бегству убито четыре человека. В Шатоевском районе при попытке нападения на часовых убит один чеченец. Легко ранены два наших сотрудника (кинжалами)». К исходу первого дня операции появилась первая суммарная сводка о ходе погрузки и отправлении эшелонов. Такие таблицы составлялись теперь каждый день к 12.00, 8.00 и 24.00. По каждой из 27 железнодорожных станций республики докладывалась информация по числу загруженных и отправленных эшелонов, по количеству размещенных в поездах людей, в том числе детей. Так, 23 февраля в 24.00 были готовы к отправке 39 эшелонов, еще 32 стояли под погрузкой, а 18 уже расплющивали о рельсовую сталь сотни километров и тысячи судеб. 107 431 человек, в том числе 43 529 детей потеряли в этот день свой дом, сменив его на теплушку. В среднем на каждый поезд приходилось две с половиной тысячи человек. Где больше, где чуть меньше. В отчетных документах на имя Берии эшелоны обозначались индексом «СК» (что могло означать «спецконтингент») и трехзначной цифрой — СК-295, СК-325 и т. д. «Из эшелона СК-381 на ст. Уфа Куйбышевской ж. д. снято и отправлено в госпиталь шесть человек больных тифом и один человек — воспалением легких. Вагон, в котором выявлены больные, от эшелона отцеплен и спец-контингенту проводится санобработка». «Из эшелона СК-397 на ст. Челябинск Южно-Уральской ж. д. снят труп умершей женщины — 80 лет. Из эшелона СК-344 на ст. Бердяуж Южно-Уральской ж. д. снят труп умершего мужчины — 120 лет». «Из эшелона СК-349 на ст. Куйбышев снят труп ребенка 8 месяцев, умер от истощения. Из эшелона СК- 368 снято четыре трупа, из которых умерли — два новорожденных; один по преклонности лет (103 года) и один — упадок сердечной деятельности». В пути гибли в основном старики и дети. Причина — истощение, инфекционные заболевания, воспаление легких. Ни имени, ни фамилии умерших. Не тот масштаб для наркома НКВД. Не нужно ему знать каждого поименно. Его интересуют лишь общие цифры и сводные отчеты. А что до родственников, то никогда не отыскать им могил умерших в дороге переселенцев. Впрочем, фамилии тоже иногда упоминались в сводках. Но это касалось чрезвычайных ситуаций. «При отправлении эшелона СК-241 со ст. Яны-Кургаш Ташкентской ж. д. спецпереселенец Кадыев пытался бежать из эшелона. При задержании Кадыев пытался нанести удар камнем красноармейцу Карбенко, вследствие чего было применено оружие. Выстрелом Кадыев был ранен и в больнице умер». Всего за время проведения операции были убиты 50 чеченцев и ингушей. Переселение осуществлялось по двум направлениям. Основным был южный поток (отмечен на специальной карте коричневой тушью) — всего 130 эшелонов. Он двигался по маршруту Астрахань — Уральск. В Илецке 22 эшелона через Орск уходили на Акмолинск. Оставшиеся поезда через Актюбинск направлялись в Кзыл-Орду. На ст. Арысь 28 эшелонов катили на Ташкент, Ленинабад, Коканд, Ош. Оставшиеся 66 составов через Чимкент, Фрунзе, Алма-Ату направлялись в район Семипалатинска. Северный поток (синий), состоящий из 70 эшелонов, двигался на Тихорецкую, Сталинград и Куйбышев. Здесь 10 поездов поворачивали на Оренбург и Акмолинск. Оставшаяся часть продолжала путь на Челябинск, но, не доезжая до города, 39 эшелонов начинали двигаться на юг — в Кустанай, опять же Акмолинск, где пути вновь расходились и поезда направлялись в район Караганды и Кокчетава. Оставшийся после Челябинска 21 эшелон, миновав Петропавловск и Омск, от Татарской шел на Павлодар, где терялся в казахской степи. По всем маршрутам было выделено 37 станций, на которых оборудовались пункты питания. На каждого переселенца в день полагалось шесть рублей. (Говорят, что в то время булка хлеба в государственном магазине стоила пять рублей, но в свободной продаже его не было — только пайки по карточкам. На рынке его цена увеличивалась в несколько раз). Всего для организации питания в пути требовалось пять тысяч тонн хлеба и 500 тонн мяса. В индивидуальном потреблении это составило чуть больше десяти килограммов хлеба и одного килограмма мяса на человека на весь срок перевозки, которая длилась от 10 до 23 суток. Оперативный состав на весь путь следования обеспечивался сухим пайком из расчета суточной нормы хлеба — 300 г., сухарей — 200 г., консервов мясных и рыбных — по 150 г., сахара — 35 г. и чая — 2 г. Это переселение обошлось стране в 150 миллионов рублей. На эти деньги можно было бы построить около 700 танков Т-34. (Напомним, что на первый день войны Советский Союз имел 1860 танков всех типов.) Но свершилось то, что свершилось. Одним из последних, как и обещал Берия, Чечено-Ингушетию покидал эшелон с руководящими работниками республиками и религиозными авторитетами. Погрузку их вещей и отправку проводили без конвоя. В пути высокопоставленных переселенцев сопровождала лишь группа оперработников. Станция назначения — город Алма-Ата. В этот же день Берия направил на имя Сталина последнюю шифртелеграмму. «Докладываю об итогах операции по выселению чеченцев и ингушей. …По 29 февраля выселено и погружено в железнодорожные эшелоны 478 479 человек, в том числе 91 250 ингушей и 387 229 чеченцев. Погружено 177 эшелонов, из которых 159 отправлено к месту нового поселения. …Остались невывезенными шесть тысяч чеченцев в силу большого снегопада и бездорожья, вывоз и погрузка будет закончена в два дня. …Случаи попытки к бегству и укрытия от выселения носили единичный характер и все без исключения были пресечены. …Арестовано 2016 человек антисоветского элемента, изъято огнестрельного оружия 22 072 единицы, в том числе: винтовок — 4868, пулеметов и автоматов 479». А в Казахстане и Киргизии уже заканчивалась подготовка к приему спецконтингента. Совершенно секретным постановлением Государственного Комитета Обороны (ГКО) для обеспечения переселенцев продуктами питания выделялось шесть тысяч тонн муки, три тысячи тонн крупы. Сельхозбанк получил указание выдать спецпереселенцам ссуды на строительство домов в размере пять тысяч рублей на семью с рассрочкой до 7 лет. По постановлению СНК СССР, каждая депортируемая семья кроме зерна должна была получить по одной голове крупного рогатого скота в счет погашения долга за оставленный на родине скот и зерно. К моменту прибытия эшелонов было подготовлено более 75 тысяч помещений, пригодных для жилья, причем 60 тысяч — за счет уплотнения местного населения. Как правило, каждая семья переселенцев получала отдельную комнату, 60 процентов наделялись земельными участками. Для санитарной обработки прибывших было оборудовано 11 тысяч бань, мобилизовано 2100 медработников. Последний эшелон СК-268 прибыл к месту своего назначения на станцию Риддер Томской железной дороги 20 марта. А уже на следующий день на столе и Берии лежала докладная записка. В ней отмечалось, что было отправлено 180 эшелонов с общим количеством переселяемых 493 269 человек. В пути следования народилось 56 младенцев, умерли 1272 человека, что составляет 2,6 на каждую тысячу перевезенных. (Смертность в ЧИ АССР за 1943 год составила 13,2 на 1000 жителей.) В лечебные учреждения было направлено 285 больных. По причине заболеваемости сыпным тифом пришлось отцепить 70 вагонов (2896 человек) для санобработки. При нападении на конвой убит один и при попытке к бегству ранено два спецпереселенца. И здесь НКВД перевыполнил план, переселив на 33 783 человека больше, чем планировалось. Как и полагается, за образцовое выполнение заданий партии и правительства, большое количество участников операции было представлено к правительственным наградам. Начальники оперативных секторов Аполлонов, Кобулов, Круглов, Серов, нарком госбезопасности СССР Меркулов и начальник ГУКР «Смерш» Абакумов удостоились орденов Суворова первой степени. До сих пор не могу понять, почему для награждения был выбран этот орден. Уж не потому ли, что именно Суворов засадил в железную клетку и привез в Москву смутьяна и бунтовщика Емельку Пугачева? Вот так была окончена операция «Чечевица» — выкошена трава и с корнем вырваны из родной земли люди. Только 19 января 1957 года была восстановлена Чечено-Ингушская АССР. Уже находясь в Чечне во время первой и второй войн (или, как их называли в официальной печати — контртеррористических операций), я часто вспоминал документальные цифры и факты, связанные с проведением спецоперации «Чечевица». Не этой ли историей полувековой давности объяснялась жестокость нынешних бандитов, захватывавших заложников, отстреливавших пленникам пальцы, рубивших головы даже иностранцам. Безусловно, у злости и ненависти много причин. Многие обусловлены современными глупостями и политическими «загогулинами» власти, но есть, по крайней мере, одна родом из прошлого. Ведь у любого народа на социальную несправедливость долгая память. А у чеченцев, где каждый знает и помнит своих предков едва ли не до седьмого колена, это проявляется особенно сильно. И в мыслях нет попыток оправдывать бандитов. Просто хочу понять истоки этой ненависти и хоть как-то предупредить то, чтобы она больше не повторилась. Нигде и никогда. Человек из легиона чести За что президент США наградил офицера-чеченца За время своей командировки в Чечню, которая длилась без малого год и пришлась на самое жаркое время второй войны, мне много пришлось узнать об этой республике и ее жителях. Разное приходилось слышать. И хорошее, и плохое. Вместе с правнуком Льва Николаевича Толстого — Владимиром Толстым в июле 2001 года специально приехали в станицу Старогладовскую, чтобы посмотреть, что осталось от дома-музея величайшего русского писателя. Рискованная была поездка. От музея, увы, осталось немного. Но главное — в пламени двух войн уцелел дом — бывшая школа восьмилетка, построенная еще в 1913 году. Конечно, большинство экспонатов расхищено, музей был закрыт. Директор Хусайн Загибов рассказал нам, как, рискуя жизнью, спасал самые ценные экспонаты. Так и было: бандиты грабили, люди, которым дорога история, спасали. И те, и другие — представители одного народа, может быть, даже одного тейпа. Впрочем, это тема отдельного очерка. Просто вспомнил эту историю в связи с тем, чтобы лишний раз напомнить старую истину: нет плохих народов. Но на уровне обыденного сознания ксенофобия, нетерпимость к другой нации зачастую складывается потому, что о плохом говорят больше и громче. Поэтому расскажу не просто о хорошем, а об удивительном человеке. К сожалению, сейчас даже в Чечне о нем знает далеко не каждый. Чего уж говорить о россиянах… За подвиги, совершенные в годы Великой Отечественной войны, всего шесть воинов-чеченцев стали Героями Советского Союза. Но их могло быть гораздо больше. Просто после февраля 1944 года, когда в одночасье весь народ Чечено-Ингушетии был выселен с обжитых мест, наградные документы чеченцев клали «под сукно», а о совершенных ими героических поступках будто забывали. Лишь через многие десятки лет справедливость восторжествовала, и герои получили заслуженные награды. Увы, далеко не все. Ну, например, кто сейчас помнит, что среди героев-защитников Брестской крепости было 200 бойцов и командиров из Чечни? Они погибли все до одного, выполнив свой воинский долг. Никто из них не струсил, никто не сдался врагу. К глубокому сожалению, их имена до сих пор не известны. И только в Чечне еще можно услышать об этих людях. Конь, чеченец и война… Спросите у ветеранов-фронтовиков: какие ассоциации вызывают у них эти три слова? И в девяти случаях из десяти вам расскажут байку о том, как в годы Великой Отечественной войны чеченцы хотели подарить Гитлеру белоснежного красавца коня, за что и были депортированы Сталиным. Это лишний раз иллюстрирует факт, насколько живучи слухи, даже если под ними нет абсолютно никакой реальной исторической основы. Но история с чеченцем и подаренным конем имела место быть. Только не о подарке Гитлеру в ней речь. В годы Великой Отечественной войны все советские люди собирали деньги и ценности для закупки боевой техники и отправки ее в действующую армию. «Все для фронта! Все для победы!» — таков был лозунг тех суровых, страшных и героических лет. На средства прихожан Русской православной церкви была создана танковая колонна «Дмитрий Донской», актеры МХАТа на свои деньги купили эскадрилью боевых истребителей. Подобных примеров не счесть. А вот классик отечественной литературы Михаил Шолохов отправил на передовую… коня, прекрасного донского рысака, с просьбой подарить его лучшему кавалеристу фронта. Боже мой, что это был за скакун! Красавец, умница, конь-огонь. Ему не нужны были ни плетка, ни шпоры, ни даже повод. Он чувствовал и понимал любое движение всадника, что называется, с полунамека выполнял все команды. Руководство фронтом выполнило просьбу писателя, и чудо-конь был передан командиру 28-го гвардейского кавалерийского полка чеченцу Мавлиду Висаитову. О таких людях на его родине, в Чечне, говорили, что сначала они учатся скакать в седле, а уж потом ходить по земле. Кадровый офицер Красной Армии, Мавлид Висаитов участвовал в боевых действиях с первых дней войны. В те страшные месяцы всеобщего отступления командир эскадрона капитан Висаитов… наступал. Нет, это не досужие вымыслы его земляков. Вот подтверждения, найденные в военных архивах. Из наградного листа: «В бою под Кирданами (Западная Украина) 18–22 июля 1941 года эскадрон получил задачу на наступление. Несмотря на губительный огонь, командир эскадрона Висаитов лично поднял эскадрон в атаку, сбил боевое охранение и вклинился в оборону противника. В последующие дни эскадрон трижды отражал атаки немцев. В этих боях капитан Висаитов проявил личную храбрость и был ранен». Так он получил свою первую боевую награду — орден Красного Знамени. Обратите внимание, награды такого достоинства в первые дни войны были не просто редкостью, а событием уникальным. А потом была депортация. Несмотря на всю тайну, которой было окутано переселение целого народа, слухи быстро достигли фронта и центральных областей страны. В ту пору в Москве оказалось несколько десятков офицеров-чеченцев — кто из госпиталя после ранения, кто по делам службы. В один из дней начала марта они собрались на Красной площади и выстроились перед мавзолеем в строгую офицерскую «коробку». Стояли молча, без оружия. Стояли час, два, три, пять… Ждали, что к ним выйдет Сталин. Только на исходе суток в окружении старших офицеров из ворот Спасской башни Кремля появился Клим Ворошилов и направился к строю. Поинтересовался, в чем дело, что за демонстрация, чего хотят?… Ответили кратко и по-военному четко. Разжалуйте, лишите всех наград, но только отправьте не в Казахстан, а на фронт — хоть рядовыми в маршевые стрелковые роты. Ворошилов внимательно выслушал и ушел, не сказав более ни слова. Судя по всему, он тут же обо всем доложил Верховному главнокомандующему. Каким был тот разговор, уже не расскажет никто. Только всем офицерам чеченцам, которые пришли в тот день на Красную площадь, сохранили звания, оставили награды и выполнили просьбу — отправили на фронт. А Мовлид Висаитов, уже подполковник, вместе со своим четвероногим красавцем воевал до полной Победы. В конце войны боевой командир был представлен к званию Героя Советского Союза. Из наградного листа: «За период боев с 27 апреля по 3 мая 1945 года полк под командованием тов. Висаитова прошел с боями 160–170 км, разгромил до двух пехотных полков противника, овладел гор. Райнсберг и до 50 населенных пунктов. Взято в плен солдат и офицеров противника — 3500, уничтожено — до 600 солдат и офицеров противника. Захвачены трофеи: орудий — 60, бронетранспортеров — 15, зенитных орудий — 5, самоходных пушек — 2, пулеметов — 40, минометов — 25, автомашин — 450, мотоциклов — 200, железнодорожных эшелонов — 7. Освобождено от немецкого рабства — до 3000 советских граждан и до 500 человек военнопленных». Но, как полагало высшее командование, не должен был чеченец стать героем. А вот президент США был другого мнения. Из представления к ордену «Легион Чести», степень легионера: «Подполковник Мавлид Алероевич Висаитов… совершил героические подвиги в связи с операциями союзников против Германии в период с 1 января по 2 мая 1945 года… Пренебрегая собственной безопасностью, участвовал в наступлении, завершившемся разгромом немецких армий и встречей с американскими войсками на реке Эльбе.      Гарри Трумэн». Именно кавалерист-чеченец был первым советским офицером, который пожал на Эльбе руку командиру передовых американских частей генералу Боллингу. В честь окончания войны и этой встречи, следуя древнему кавказскому обычаю, Мавлид Висаитов подарил высокопоставленному американскому союзнику самое дорогое, что у него было, — своего красавца-скакуна. Не остался в долгу и американский генерал — вручил советскому кавалеристу своего коня, но только железного — армейский джип. А вскоре Боллинг от имени президента США передал Висаитову орден «легион Чести». Всего несколько советских офицеров удостоены этой высокой награды. Между прочим, при появлении в обществе кавалера этого ордена все присутствующие американцы, включая президента США, должны подняться и стоя приветствовать легионера. …А Героем советского союза мавлид Алероевич Висаитов стал лишь 45 лет спустя — 5 мая 1990 года. Жаль, но он не дожил до этого справедливого и торжественного дня. ПОСЛЕДНИЙ ВЫСТРЕЛ Война с Россией — это такая война, где знаешь, как начать, но не знаешь, чем она кончится Допрос начальника штаба оперативного управления войсками при ставке верховного главнокомандования немецкими вооруженными силами генерала армии Альфреда Йодля Так уж получилось, что свою 55-ю годовщину начальник штаба оперативного управления войсками при ставке верховного главнокомандования немецкими вооруженными силами генерал армии Альфред Йодль встретил на следующий день после поражения Германии во Второй мировой войне. А за три дня до своего юбилея — 7 мая 1945 года — он, по поручению гросс-адмирала Денница, подписал в Реймсе документ о безоговорочной капитуляции Германии перед западными союзниками. Что и говорить, чудовищный итог генеральской карьеры для потомственного военного, одного из первых руководителей вермахта. В Нюрнберге он предстал перед Международным военным трибуналом и был приговорен к смертной казни. На рассвете 16 октября 1946 года Йодль был повешен. Его тело кремировали, а прах развеяли по ветру. В архивах органов госбезопасности нашей страны хранятся уникальные документы допроса Альфреда Йодля сотрудниками НКГБ СССР, который состоялся 17 июня 1945 года. Еще до недавнего времени они хранились под грифом «Совершенно секретно», но совсем недавно у нас появилась возможность познакомиться с этими материалами. Это, действительно, уникальные документы, позволяющие как бы изнутри взглянуть на жизнь и взаимоотношения верхушки рейха, понять скрытые механизмы принятых в ходе войны решений, больше узнать о фашистских главарях и их военных планах. Биографическая справка Альфред Йодль родился 10 мая 1890 года в Вюрцбурге. Потомственный военный, он поступил в кадетский корпус, а в 1910 году — в 4-й Баварский полк полевой артиллерии. В 1912 году получил звание лейтенанта. Во время Первой мировой войны принимал активное участие в боевых действиях, был ранен. После поражения Германии учился в нелегально созданном Генеральном штабе. Во время учебы зарекомендовал себя решительным, энергичным, думающим офицером с хорошей физической подготовкой. «… Прирожденный лидер и подходящая кандидатура для высших командных должностей» — так значилось в его характеристике. После прихода нацистов к власти, в 1935 году он получает назначение в управление сухопутных войск, а в марте 1938 года становится начальником оперативного управления Верховного главнокомандования вооруженными силами Германии. Находясь на этой должности, принимает активное участие в разработке основных операций вермахта, входил в число людей ближайшего окружения Гитлера, которому был беззаветно предан. Однако неудачи на Восточном фронте и несогласие Йодля с некоторыми решениями фюрера резко охладили их отношения. Дело дошло до того, что Гитлер решил заменить Йодля генералом Паулюсом после того, как немецкие войска возьмут Сталинград. Но этим планам не суждено было осуществиться. Фельдмаршал оказался в советском плену, а Йодль остался на своем высоком посту. В результате июльского 1944 года заговора против фюрера генерал Йодль был ранен взрывом бомбы, заложенной в ставке Гитлера у Растенбурга. В осажденном советскими войсками Берлине он оставался с фюрером до апреля 1945 года, затем был направлен на командный пункт Денница. Арестовали генерал-полковника Йодля 23 мая 1945 года. Перед казнью генерал написал о Гитлере: «Он похоронил себя под руинами рейха и своих надежд. Пусть тот, кто хочет, проклинает его за это. Я же — не могу…» Интересна история этого допроса. Точнее — опроса. Он был проведен сотрудниками органов безопасности СССР на территории зоны ответственности американских войск, где содержались многие военно-политические бонзы нацистской Германии, сдавшиеся в плен армии США. Об этом стало известно из докладной записки, хранящейся в архивах Лубянки. Заместителю Народного комиссара Внутренних дел Союза ССР, Комиссару Государственной Безопасности 2-го ранга товарищу И. А. Серову Согласно Вашего указания, 16-го июня с. г. (1945 г. — A.B.) я прибыл в г. Франкфурт-на-Майне для переговоров с начальником штаба Эйзенхауэра о допросе находящихся в плену у союзного командования членов германского правительства и военных руководителей гитлеровской армии. Мне было дано письмо генерал-полковника тов. Малинина на имя начальника штаба Эйзенхауэра генерал-лейтенанта Смитта и удостоверение, уполномачивающее на ведение переговоров. В качестве переводчицы при мне находилась майор Госбезопасности Френкина. Одновременно со мной во Франкфурт выехали полковник разведотдела штаба маршала товарища Жукова Смыслов, капитан Безыменский и полковник разведотдела военно-морского флота Фрумкин. В тот же день я был принят генерал-лейтенантом Смиттом и передал ему письмо, изложил цель своего приезда. В письме товарища Малинина указывалось, что наша командировка предпринята после того, как генерал Стронг при встрече с полковником Коротковым изъявил согласие на допрос нашими офицерами содержавшихся в плену у союзников высокопоставленных лиц гитлеровской Германии. Ознакомившись с письмом, Смитт заявил, что Стронг не имеет полномочий разрешать такие принципиальные вопросы и не имеет права давать согласие на допрос нашими офицерами содержащихся у союзников военнопленных. Здесь же Смитт позвонил по телефону генералу Стронгу и вел с ним разговор в повышенном тоне. Можно было понять, что Стронг докладывал Смитту о том, что его разговор с Коротковым не являлся выражением согласия, а сводился только к тому, чтобы провести переговоры о возможности допросов немецких военнопленных на основах взаимности. …На второй день нас принял генерал-лейтенант Стронг, который был буквально взбешен нашим приездом и едва сдерживал свое раздражение. Прежде всего он заявил, что на банкете у него был только мимолетный разговор с полковником Коротковым, во время которого они якобы только обменялись пожеланиями организовать допрос видных немецких военнопленных на взаимных началах, причем этому должен был предшествовать обмен соответствующими письмами между штабами, после чего возможно было послать представителей. Тем не менее, поскольку мы уже приехали, он представил нам список военных руководителей Германии, на допрос которых он согласен. Вместе с этим Стронг спросил меня, могут ли они рассчитывать, что наше командование разрешит его офицерам произвести опрос интересующих их и содержащихся у нас некоторых немецких военнопленных. Я ответил, что для этого нужно будет обратиться с письмом к маршалу Жукову или к его начальнику штаба генерал-полковнику Малинину, и выразил надежду, что советское командование удовлетворит такую просьбу. Накануне я случайно узнал, что союзниками пойман Риббентроп, поэтому обратился за разрешением допросить и его. Эту просьбу Стронг категорически отверг, заявив, что Риббентроп не военный человек и вопрос о его допросе должен быть решен в Москве, а он правомочен давать согласие только в отношении военных. Когда я настаивал на допросе Риббентропа, Стронг заявил, что он может быть доставлен в Люксембург через 2–3 дня. Фактически же Риббентроп в это время уже находился в лагере и виделся с другими заключенными, о чем нам на допросе сообщили Кейтель и Геринг. Он также пытался отклонить нашу просьбу о допросе Геринга, заявляя, что нельзя рассматривать Геринга только как военного человека. После моих настойчивых доводов Стронг согласипся на неофициальный допрос Геринга. Одновременно Стронг поставил следующие условия: 1. Работу закончить в течение 48 часов. 2. Никаких сведений, которые могут быть получены при допросе, не опубликовывать. 3. Копии всех протоколов допроса передать ему. 4. На допросах обязательно присутствуют его офицеры. 5. Офицеры союзного командования с настоящего момента и до переезда границы будут нас неотступно сопровождать. 6. Никого, кроме перечисленных в списке 10 человек, допросу не подвергать. После этого мы в сопровождении майора Мак-Каски и лейтенанта Бертолиуса выехали в Люксембург, к месту содержания военнопленных, где были встречены начальником специального лагеря полковником Эндриусом. Оказалось, что пленные — члены гитлеровского правительства и военные руководители Германии — содержатся в одном из лучших отелей курорта Мондорф, находящегося в 15 километрах от Люксембурга. Прекрасно оборудованное четырехэтажное здание с окнами, заделанными легкими решетками, огорожено колючей проволокой. В этом здании каждый заключенный имеет отдельную комнату с хорошими постелями и другими бытовыми удобствами. Изоляция друг от друга условная, т. к. в течение дня они имеют возможность по несколько раз встречаться друг с другом во время приема пищи, а также во время игры в шахматы. Ни один из допрашиваемых нами лиц не производит впечатления узника, готовящегося держать ответ за тяжкие преступления. Все они прекрасно выглядят, откормленные и загорелые, словно после длительного и беспечного пребывания на курорте, в полной форме со знаками различия, включая и свастику; никакой изоляции друг от друга, по существу, нет, имеется возможность договориться между собой по всем вопросам — конечно, и по вопросам дачи показаний. Охрана и решетки имеют скорее чисто декоративный смысл, нежели серьезный способ предотвращения побегов. Совершенно не исключается возможность самоубийства, хотя режущих и колющих предметов арестованным иметь не разрешено. Это тем более легко сделать, потому что в ночное время комнаты совершенно не освещаются, а постоянного наблюдения за тем, что в них делается, не ведется. Мы вынуждены были просить, чтобы на время наших допросов арестованные были изолированы друг он друга. В связи с требованием Стронга передать ему копии протоколов допроса я принял решение официальных протоколов не вести, а ограничиться заметками отдельных, заслуживающих внимания, показаний. …Созданная нам обстановка и условия для работы были такие, что ожидать серьезных признаний от арестованных было нельзя. Постоянное присутствие англо-американских офицеров на допросе, а возможно и сделанное заранее предупреждение о том, что допрос будет вестись русскими офицерами, дали возможность арестованным держать себя на допросах весьма независимо и от правдивых ответов уклоняться. Кроме этого, при таких сроках можно составить только поверхностное мнение об арестованных. …Все они охотно дают показания военно-исторического характера, но совершенно уклоняются от дачи показаний по конкретным вопросам, связанным с выяснением местопребывания отдельных военно-политических преступников Германии, относительно подпольных антисоветских формирований, к созданию которых предпринимались меры Гитлером и приближенными к нему лицами в последний период, а также относительно злодеяний, которые осуществлялись немецкими солдатами и офицерами по отношению к советским гражданам. О своем отношении к фашистским партиям они заявили, что в Германии военным запрещено вступать в какие-либо партии и, таким образом, они якобы ничего не могут сообщить о деятельности нацистских организаций. …Свою преданность Гитлеру и активное участие в войне они объясняют, с одной стороны, принятием на себя присяги, с другой — якобы тем фактом, что Гитлер сумел внушить не только народу Германии, но и им — высшим генералам — уверенность, что к войне Германию вынудил Советский Союз, готовивший на границах военные мероприятия в широких масштабах. …Геринг безусловно много знает, но показаний при такой обстановке не дает. Он улучил момент и шепнул переводчику, что хотел бы, чтобы его допросили без представителя союзников, так как может сообщить кое-что важное. Однако такой возможности у нас не было.      Начальник 5-го отдела 3-го Управления НКГБ СССР, полковник госбезопасности Поташев.      Из записей допроса генерала Йодля о начале войны с Советским Союзом — Когда вам стало известно о военных планах Гитлера против СССР? — В ноябре 1940 года Гитлером был издан предварительный приказ. В нем говорилось о предстоящей войне с Советским Союзом и предлагалось всем командующим разработать планы военных операций. В начале декабря 1940 года был издан оперативный приказ о подготовке к войне. После получения общих указаний фюрера я вместе со своим штабом разработал план военных операций против России, доложил его фюреру и в начале декабря на основе этого плана был составлен приказ за подписью фюрера, который и был спущен в армию, флот и ВВС. — Как вы лично отнеслись к перспективе войны с Советским Союзом? — Это решение причинило нам серьезные опасения: опять создавалась угроза войны на два фронта. Война с Россией — это такая война, где знаешь, как начать, но не знаешь, чем она кончится. Россия — это не Югославия и не Франция, где войну можно быстро довести до конца. Пространства России неизмеримы, и нельзя было предположить, что мы можем идти до Владивостока. Второй серьезной заботой была необходимость делить военно-воздушные силы, которые не полностью разделались с Англией. Предстояло перебросить на восток значительное количество самолетов. Однако существовало политическое мнение, что положение усложнится в том случае, если Россия первая нападет на нас. Политическое руководство сказало нам, что война с Россией неизбежна, и что для нас было бы самым правильным самим выбрать время нападения. Наш комментарий Принципиальные решения о нападении фашистской Германии на СССР были приняты в конце мая — начале июня 1940 года. Именно тогда Гитлер назвал борьбу с большевизмом главной целью своей жизни. Идею блицкрига — молниеносной войны с Советским Союзом — фюрер впервые высказал на совещании высшего военного руководства Германии 31 июля 1940 года. В нем участвовали Кейтель, Браухич, Йодль, Гальдер. Встреча происходила в Бергхофе — личном поместье фюрера в высокогорном районе Оберзальц (юго-восточная часть Баварии). Здесь, за знаменитым восьмигранным столом Гитлер высказал идею о том, что Англия смотрит на СССР как на единственную силу в Европе, которая способна противостоять великой Германии. Именно поэтому скоротечная победоносная война против Советского Союза будет означать и конец Объединенного Королевства. «Если Россия будет разбита, — заявил Гитлер, — у Англии исчезнет последняя надежда. Поэтому Россия должна быть ликвидирована. Срок — весна 1941 года». Автором идеи молниеносной войны как таковой был не немец Адольф Гитлер, а француз Шарль де Голль — будущий руководитель сопротивления и президент Франции. Он высказал эту идею еще в 1934 году. Вместо затяжной позиционной войны, когда враждующие армии по всей линии фронта отрывали окопы полного профиля и подолгу вели артиллерийскую и ружейную перестрелку, а переходя в наступление, преодолевали всего несколько километров в день (именно так велась Первая мировая война), предлагалось основной упор делать на подвижные моторизованные части. Гитлер развил эту теорию, разбив ее на несколько этапов. Первое — создание на территории противника незадолго до нападения «пятой колонны», которая собирала разведывательную информацию, вела диверсионно-террористическую работу и дезорганизовывала оборону. Военные действия начинались массированными авианалетами и бомбовыми ударами по аэродромам, коммуникациям, скоплениям живой силы и техники, укрепрайонам. Тут же, непосредственно перед наступлением, начиналась мощная артиллерийская подготовка. Затем в бой вступали моторизированные части пехоты, легкие танки и самоходная артиллерия. Вслед за ними выдвигались тяжелые танки и после этого — регулярные части пехоты и полевая артиллерия. Именно эта тактика обеспечила вермахту быструю победу над Францией и Польшей. Последнее заседание высшего генералитета вооруженных сил Германии перед нападением на СССР состоялось 14 июня 1941 года. Были заслушаны доклады командующих группами армий о готовности войск. Гитлер в своем выступлении подчеркнул, что Советский Союз — это главный и последний рубеж на пути Германии к мировому господству, а нападение на СССР — «последний великий поход войны», в котором нельзя руководствоваться какими-либо моральными или этическими нормами. Эта часть допроса генерала Йодля свидетельствует и о том, что между Гитлером и кадровым армейским генералитетом имелись некоторые скрытые противоречия. Но подчиненность военных, их исполнительность, вера в фюрера и его авторитет были настолько сильны, что до некоторого времени даже высшие армейские чины не смели высказывать своего мнения, а если и делали это, то под давлением Гитлера не могли отстоять свою позицию — позицию профессиональных военных. И еще один важный момент. Безусловно, оба государства готовились к войне. Но если Советский Союз прилагал все силы к тому, чтобы оттянуть ее начало (это было связано с незавершенностью перевооружения армии, авиации и флота, слабой обустроенностью новых границ, отсутствием реальных союзников в будущей войне), то фашистское руководство все делало для того, чтобы начать боевые действия в стратегически выгодный для себя момент. Действительно, в это время Германия находилась на пике своего экономического роста и военной мощи. На нее работала промышленность всех захваченных стран, а реально мощного сопротивления на оккупированных территориях практически не было. Германская армия — от рядового до генерала — имела прекрасный опыт боевых действий. Геополитическая обстановка также была благоприятной. США, как один из немногих потенциальных противников, не торопились вступать в войну против Германии, и единственное, что осложняло ситуацию, — так это боевые действия против Великобритании. Но мог ли Советский Союз первым напасть на Германию? Судя по всему, этот вопрос до сих пор остается гипотетическим. Наверняка в государственных архивах нашей страны хранятся документы о перспективных планах советского политического и военного руководства, так или иначе связанных с возможностью инициативного начала войны против Германии. Но со всей определенностью можно сказать, что в 1941 году СССР не планировал вести каких-либо превентивных широкомасштабных военных действий против Германии. Что касается концепции «войны на чужой территории», то в тот период она разрабатывалась Генштабом на случай внешнего нападения на СССР. Судя по допросу Йодля и другим материалам, руководство Германии не имело никаких реальных сведений о возможных планах нападения со стороны СССР в период 1940–1941 годов. Однако, с точки зрения глобальной политики, Гитлер прекрасно понимал, что так или иначе, но Советский Союз неизбежно будет вовлечен в орбиту Второй мировой войны. Фюрер исходил из того, что на Востоке существует потенциальный противник, чья политическая и военно-экономическая мощь увеличивалась с каждым днем. И рано или поздно, но Советский Союз встал бы на пути стратегических планов глобальных территориальных притязаний Германии. А если так, то уничтожить этого противника нужно в тот момент, пока он еще не готов к отражению мощного удара. Реальный ответ на вопрос о военно-экономическом потенциале Советского Союза и его обороноспособности могла дать только разведка. И в этом смысле особенно интересны следующие вопросы, заданные фашистскому генералу. — Что вы знаете о работе германских разведорганов в Советском Союзе? — Всей агентурно-разведывательной работой вне Германии руководил адмирал Канарис, подчиненный непосредственно генерал-фельдмаршалу Кейтелю. Поэтому подробными сведениями о его деятельности я не располагаю. Я знаю только, что разведкой в Советском Союзе руководил полковник Ганзен. — Как вы оцениваете деятельность немецкой разведки во время войны? — В общем и целом я был удовлетворен деятельностью нашей разведки. Самым большим ее достижением является точное установление сосредоточения русских сил весной 1941 года в Западной Белоруссии и на Украине. Другой стороной дела является тот факт, что мы страдали постоянной недооценкой русских сил. Генштаб неоднократно докладывал фюреру данные о силе русской армии, о резервах России и т. д. Однако фюрер нас обвинял в преувеличении сил противника. Он полагал, что в первые недели войны потери Красной Армии настолько велики, что не может быть и речи о ее усилении. Я также знаю, что в нашей разведке были крупные провалы: наиболее крупным является ее неуспех в ноябре 1942 года, когда мы полностью просмотрели сосредоточение крупных русских сил на Дону. Мы абсолютно не имели представления о силе русских войск в этом районе. Раньше здесь ничего не было, и внезапно был нанесен удар большой силы, имевший решающее значение. После этого провала фюрер с большим недоверием относился к разведывательным данным генштаба сухопутной армии. Основную массу разведданных о ходе войны — 90 процентов — составляли материалы радиоразведки и опросы пленных. Радиоразведка — как открытый перехват, так и дешифрование — играла особую роль в самом начале войны, но и до последнего времени не теряла своего значения. Правда, нам никогда не удавалось перехватить и расшифровать радиограммы вашей ставки, штабов фронтов и армий. Радиоразведка, как и все прочие виды разведки, ограничивались только тактической зоной. По вопросу группировки Красной Армии на дальневосточном театре мы получали данные от японского генштаба, причем они не всегда были достаточно достоверны. Наш комментарий Безусловно, являясь начальником штаба оперативного управления войсками при ставке верховного главнокомандования немецкими вооруженными силами, генерал армии Альфред Йодль был допущен к самым важным секретам рейха, в том числе и к сведениям разведки. Однако он ничего не говорит о том, что спецслужбы Германии располагали сведениями о подготовке СССР к нападению на Германию. Если бы рейх имел такие документы, Йодль должен был рассказать об этом, поскольку такие материалы явились бы весомым аргументом, оправдывающим внезапное нападение фашистов на Советский Союз. Что же касается концентрации советских вооруженных сил у западных рубежей, то это еще не доказательство подготовки превентивного удара. Руководство вермахта знало о концентрации советских войск у западных границ. Но это была ответная и закономерная реакция на разгром Польши и сосредоточение сил вермахта в непосредственной близости от советских рубежей. К тому же в РККА начинался период обычной учебы весенне-летнего периода. Однако политически все это преподносилось как недружественный по отношению к Германии акт и подготовка к агрессии. Данный факт и был отмечен в телеграмме от 21 июня 1941 года министра иностранных дел Германии Риббентропа послу в СССР Шуленбургу как один из поводов начала войны. Хотя Йодль и был удовлетворен работой разведки, но, судя по его ответу, немцы так и не смогли создать серьезных агентурных позиций на территории СССР для получения важнейшей политической и военно-стратегической информации. Тем более, речь не идет о создании «пятой колонны», хотя отдельные диверсионно-вредительские акции были проведены. Судя по всему, основные интересы разведслужб ориентировались на поиск сведений военного характера, связанных с вопросами расположения и оснащения вооруженных сил СССР и военной инфраструктуры. Хотя и не совсем точно, но фашисты смогли установить примерный боевой состав и ориентировочную численность советских войск в западных военных округах, но имели смутное представление о Вооруженных силах СССР в целом. Они недооценили мобилизационный потенциал страны, размеры стратегических резервов и сроки их развертывания. Уже после войны западногерманский историк П. Карел отмечал, что «мы насчитывали перед началом войны в Красной Армии 200 дивизий. Через шесть недель после начала войны мы вынуждены были установить, что их было 360». Как свидетельствуют трофейные документы и донесения советских погранотрядов, массовая переброска на территорию СССР фашистских диверсионно-разведывательных групп и диверсантов-одиночек началась 15 июня 1941 года. С началом военных действий они должны были нарушать линии связи, взрывать железнодорожное полотно, поджигать военные склады, уничтожать мосты или захватывать их и удерживать до подхода наступающих частей вермахта, по возможности ликвидировать командный состав Красной Армии и погранвойск. Все диверсанты были хорошо вооружены. Часть из них экипировалась в военную форму РККА или в гражданскую одежду. Заброска происходила по воздуху или наземным путем. Дальнейшие ответы немецкого генерала косвенным образом свидетельствуют о том, что контрразведывательная работа советских спецслужб оказалась на должной высоте и не позволила Канарису создать серьезных агентурных позиций на территории нашей страны, как в предвоенный период, так и в ходе боевых действий. Тем не менее, нанесение точных ударов в первые часы и дни войны по аэродромам, военным базам, коммуникациям, крупным частям РККА произошло именно благодаря действиям германской разведки и активной аэрофотосъемки в последние предвоенные месяцы. Ход боевых действий на Восточном фронте — Как вами оценивалось развитие оперативной обстановки на Восточном фронте в период 1943–1944 годов? — Единственным намерением и единственным планом верховного командования летом — осенью 1943 года было задержаться на каком-нибудь рубеже. Однако, это было невозможно, так как войска не могли оторваться от преследующих русских частей, чтобы заранее подготовить оборону. С этого времени начался постоянный конфликт между фюрером и начальником генерального штаба сухопутной армии генералом Цейтцлером. Цейтцлер требовал быстрого отхода на тыловые рубежи. Гитлер, указывая на пример Красной Армии в 1941 году, считал, что необходимо биться за каждый метр территории. Еще в 1942 году я докладывал фюреру о необходимости заранее подготовить «Восточный вал» по линии реки Днепр, чтобы иметь возможность противопоставить русским мощный оборонительный рубеж. Это мое предложение не было принято. В итоге бои 1943 года показали, что инициатива полностью перешла к русским, а немецкая армия потеряла, во-первых, подвижность, а во-вторых, больше никогда не получала возможности восстановить свои потерянные кадры. В отношении плана операций 1944 года я могу сказать, что его фактически не существовало. Впервые мы начали испытывать затруднения в боеприпасах, связанные с падением производства сталелитейной и угольной промышленности. Недостаток в живой силе в количественном отношении удалось преодолеть. Дивизии Восточного фронта к началу летних операций 1944 года были укомплектованы на 75–80 процентов, хотя качество личного состава было гораздо хуже, чем раньше. Мы предполагали, что удар со стороны русских последует на южном участке в направлении румынской нефти, поэтому основное количество танковых дивизий сосредоточили в районы южных групп армий. Тем не менее основной удар Красной Армии был нанесен против Центральной группы армий, которая была значительно ослаблена за счет юга. Впоследствии фюрер искал причины разгрома Центральной группы армий в подрывной деятельности предателей — участников заговора 20 июля. Я не был согласен с ним. Причины надо было искать не в предателях, а в недостатке сил. Главным недостатком я считал то, что Восточный фронт никогда не получал возможности создать настоящие резервы. Дивизии, которые выводились во вторую линию, не успевали отдохнуть и снова бросались в бой. Конечно, я понимал, что здесь мы находились в зависимости от инициативы противника. Результаты боев 1944 года: а) русские достигли исключительного превосходства на всех фронтах; б) тем не менее, нам удалась стабилизация Восточного фронта. В дальнейшем мы возлагали серьезные надежды на то, что удаление Красной Армии от своих баз создаст значительные трудности с коммуникациями, что задержит сосредоточение сил русских для продолжения наступления. Действительность показала, что и здесь мы просчитались. Развитие операций на Восточном фронте в 1945 году определилось неудачей Арденнского контрнаступления. Фюрер во что бы то ни стало требовал проведения активных действий в Венгрии с целью выхода на Дунай и Драву. Во исполнение этого намерения фюрера нам пришлось ослабить группировку на берлинском направлении. Впоследствии оказалось, что в Венгрии операция провалилась и не освободила никаких сил для усиления прикрытия Берлина. Таким образом, к моменту перехода русских войск в последнее наступление мы были абсолютно беспомощны. Первоначально предполагалось, что Красная Армия нанесет главный удар в направлении Чехословакии, но и здесь мы просчитались. Пришлось бросить на фронт всю запасную армию, но и это не дало никаких результатов. Оборона Берлина выполнялась явно недостаточными силами, но Верховное командование не располагало никакими возможностями для ее усиления, что привело к краху. — Когда у вас возникли сомнения в возможности выиграть войну? — Примерно в феврале 1944 года я в письменном виде доложил фюреру, что если англичане и американцы высадятся во Франции и нам не удастся сбросить их в море, мы войну проиграем. Я сделал это заявление в письменном виде потому, что генералы, находившиеся на Восточном фронте, думали, что на западе бездействует большое количество войск. В это время мне стало ясно, что военными средствами мы войну выиграть не сможем. Гитлер признал мою точку зрения правильной, но запретил рассылать этот меморандум командующим ВВС, армии и флота. — Какое было положение с людскими ресурсами в Германии? — Численность вооруженных сил Германии была такова: 1941 год — 6,5 миллиона человек, 1942 год — до 7 миллионов, 1943 год — 7,5–8 миллионов, 2944 год — 7,5–8 миллионов. Максимальной численности вооруженные силы достигли к концу 1943 года, когда армия составляла приблизительно 8 миллионов человек. Потери Германии за время войны ориентировочно составляют: убитых — 2,1 миллиона, пленных и пропавших без вести — 3,4 миллиона, раненых — 6,5 миллиона человек. Минимальная численность призывного возраста составляла 58 000 человек, максимальная — 370 000. От молодых возрастов в промышленности оставалось 10–15 процентов, от старших — от 50 до 60. Точные цифры мобилизационного напряжения мне не известны. Внутренней проблемой распределения личного состава для нас являлось установление соотношения между боевыми и тыловыми частями. В наступательной войне оно должно быть 60: 40. Но при изменении характера боев необходимо было это соотношение увеличить в пользу боевых частей, что и было сделано в соотношении 70: 30. В итоге можно сказать, что нам удавалось получать полноценное пополнение до 1942 года, поддерживать чисто количественный баланс армии — до июня 1944 года. Полное истощение резервов наступило к январю 1945 года. Наш комментарий Судя по всему, эта часть допроса Йодля еще ждет квалифицированной оценки со стороны историков Великой Отечественной войны. На фоне беспристрастных выкладок выдающегося фашистского теоретика и практика войны еще более очевидным становится подвиг советского солдата в критические дни октября — ноября 1941 года, когда враг стоял у стен Москвы, а о соотношении 70: 30 в Рабоче-крестьянской Красной Армии не было и речи. В тот период на фронт были брошены практически все войска, и никакого резерва практически не оставалось. И даже сибирские дивизии, дислоцированные на дальневосточных рубежах страны на случай вступления в войну против СССР милитаристской Японии, были передислоцированы под Москву и тут же брошены в бой. Это произошло после получения разведданных от Рихарда Зорге, свидетельствующих о том, что Страна восходящего солнца отказалась от боевых действий против Советского Союза. Есть над чем подумать и нашим военным, сравнивая цифры боевых потерь. Увы, но и в Великую Отечественную войну Советский Союз, как, впрочем, и Россия на протяжении едва ли не всей своей истории, воевала «пушечным мясом». В кругу фашистских бонз — Какие у вас были отношения с Гитлером? — Наиболее тесные отношения с Гитлером у меня установились с января 1943 года. До этого был период, когда наши отношения переживали кризис. Летом 1942 года я считал, что Гитлер плохо вел военные действия на Восточном фронте. Гитлер в то время находился в Виннице и оттуда руководил военными операциями. Я относил это за счет того, что он плохо переносил русский климат: у него были головные боли, повышенное давление крови. Он все время отдавал противоречивые приказания. Я не соглашался с теми приказами, которые он отдавал. Я говорил ему, что его приказы противоречат ранее отданным. В связи с этим наши отношения ухудшились. Еще в начале войны я не был согласен с военными планами Гитлера. В 1942 году я считал, что нужно взять Ленинград, а не идти на Кавказ. Между нами произошел невиданный скандал, такого скандала никогда еще не было в ставке. Меня должны были сместить с поста. Фюрер не здоровался больше со мной и с Кейтелем, не приходил к нам для обсуждения военной обстановки, не обедал с нами. Это состояние отчуждения продолжалось до января 1943 года. В январе Гитлер вручил мне золотой значок партии. При этом он сказал, что тогда я поступил неправильно, но это уже позади. Он признает, что я являюсь преданным солдатом. Личным другом Гитлера я никогда не был. — Каково ваше личное мнение о Гитлере? — Личность Гитлера может охарактеризовать только история. Безусловно, он гений, необычайный человек, врожденно приспособленный к труду, вечный труженик, удивлял всех своей памятью, которая была феноменальной. Исключительно много читал и был компетентен во всех областях. В личной жизни жил так, как проповедовал, — скромно и просто. Как вождь и военный руководитель, исключительно быстро принимал решения. Недостаток Гитлера — он не знал мира, никогда не был за границей, очень легко поддавался внешним влияниям и становился чудовищно жесток и часто несправедлив к подчиненным. Несмотря на природную мягкосердечность, любовь к детям и животным, в период войны он стал очень резок и жесток. В физическом отношении в первые годы войны был вполне работоспособен, но после сказалось напряжение. В последнее время на него оказывали влияние сильное давление крови и больной желудок. После покушения 20 июля у Гитлера появился нервный тик (дрожание левой руки и ноги), он стал сильно сутулиться, однако признаков душевной неполноценности я до последнего времени не замечал. Наш комментарий Достоверно известно о 41 попытке покушения на Гитлера. В них участвовали представители высшего генералитета и старшего офицерского состава, дипломаты и госчиновники, банкиры и даже священники. Мотивы участия в заговоре были разные. Кто-то искренне не соглашался с авантюристическими планами Гитлера, кто-то был обижен за незаслуженное наказание и понижение в должности, были среди заговорщиков и убежденные политические оппозиционеры. Отступление вермахта на Восточном фронте в 1943–1944 годах способствовало росту числа несогласных. Вероятно, не обошлось здесь и без участия английской разведки, которая предпринимала определенные шаги с целью физического устранения фюрера. В первые годы Великой Отечественной войны в ликвидации Гитлера был заинтересован и Сталин. Но позднее Верховный изменил свою позицию. Он, в частности, боялся, что устранение Гитлера и приход к власти в Германии оппозиционных военных чреват сепаратным миром с Англией и США, а в перспективе — и совместным выступлением против СССР. Поэтому было распоряжение о захвате Гитлера живым для проведения публичного суда. Одна из первых попыток захвата власти военными предпринималась еще в январе 1933 года, когда Гитлер был провозглашен канцлером Германии. Генералитет планировал ввести в стране военное положение и устранить «выскочку-ефрейтора». Переворот не удался из-за плохой организации. К осени 1938 года оппозиционно настроенные к фюреру и национал-социализму военные сформировали движение Сопротивления и решили вновь свергнуть Гитлера. Заговорщики во главе с генералом Францем Гальдером надеялись захватить его живым, судить Народным трибуналом и, признав душевнобольным, навечно поместить в сумасшедший дом. Оппозиционеры надеялись и на помощь Англии. Планировалось, что 14 сентября 1938 года в 20.00 танковая дивизия генерала Гепнера войдет в Берлин и займет стратегические позиции в столице рейха и арестует фюрера. Но накануне путча британский премьер-министр Невилль Чемберлен трижды летал в Германию на переговоры с Гитлером. В связи с этим операцию пришлось отложить, а после 29 сентября 1938 года, когда состоялось подписание «Мюнхенского сговора», и авторитет Гитлера среди населения стал необычайно высок, «Берлинский путч» и вовсе был отменен. Во всемирной истории заговоров этот случай уникален тем, что никто из его участников не раскрыл тайну, и попытка смены власти так и осталась для Гитлера тайной. Неудачным оказался и цоссенский путч в ноябре 1939 года. После молниеносной победы над Польшей генералитет надеялся на окончание войны. Но Гитлер готовил наступление на Западе. Заговорщики хотели отстранить диктатора от власти и заключить мир. Но их планы не были реализованы. Тем не менее, 8 ноября 1939 года в пивном зале Мюнхена, где Гитлер каждый год выступал с пространной речью в память о жертвах «пивного путча» 1923 года, произошел страшной силы взрыв. Столяр по имени Эльзер заложил бомбу в колонну, у которой обычно стоял фюрер. Семь человек были убиты, более шестидесяти ранены. Однако Гитлер не пострадал, поскольку за несколько минут до взрыва ушел из пивной. Впрочем, существует мнение, что взрыв стал провокацией, устроенной фашистскими спецслужбами с согласия диктатора. Летом 1940 года во время пребывания Гитлера в Париже на празднике в честь победы над Францией сорвалось еще одно покушение. Командующий германскими войсками во Франции фельдмаршал Эрвин фон Вицлебен и трое офицеров его штаба планировали застрелить Гитлера, после чего их берлинские единомышленники хотели захватить власть в Берлине. Но в последний момент покушение сорвалось. В декабре 1941 года после поражения под Москвой начальник Генштаба Франц Гальдер готовил новый переворот. Уничтожить Гитлера он хотел с помощью подчиненных ему танковой и авиадесантной дивизий. Но провидение и здесь спасло фюрера. За несколько дней до часа «X» Гитлер срочно перебросил эти части на Восточный фронт, где они были уничтожены Красной Армией. 13 марта 1943 года генерал Хенниг фон Тресков и Шлабрендорф подложили мину в личный самолет Гитлера, на котором фюрер прилетел в Смоленск на совещание в штаб группы армий «Центр» и должен был вскоре вернуться в Берлин. Взрывное устройство английского производства, замаскированное под бутылку бренди, заговорщики уговорили взять на борт офицера сопровождения будто бы в подарок генералу Фридриху Ольбрихту. По непонятным причинам мина так и не взорвалась, и попытка покушения оказалась не раскрытой. Еще через неделю — 21 марта 1943 года офицер штаба группы армий «Центр» барон Рудольф-Кристоф фон Герсдорф решил выступить в роли камикадзе и взорвать себя вместе с Гитлером. Место теракта — берлинский цейхгауз, где фюрер должен был осматривать трофейное советское оружие. Миниатюрную адскую машину с часовым механизмом, установленным на 10 минут, фон Герсдорф положил в карман собственной шинели. Но Гитлер осматривал оружие не более пяти минут, после чего быстро удалился, а заговорщик едва успел дойти до туалета, чтобы извлечь из мины взрыватель. В начале осени того же года генерал-майор Хельмут Штиф с группой офицеров штаба ОКХ (армейская разведка) подложили взрывное устройство большой мощности в водонапорной башне Растенбурга. Но бомба взорвалась раньше времени, Гитлер не пострадал, а виновных так и не нашли, поскольку расследованием занимались офицеры абвера, связанные с заговорщиками. Но самым громким стало июльское покушение 1944 года. Ключевая фигура заговора — потомственный военный аристократ полковник Клаус Шенк фон Штауффенберг. После тяжелого ранения в боях Африканского корпуса фельдмаршала Эрвина Роммеля в Тунисе, он потерял правую руку, глаз, покалечил ногу. Еще 26 декабря 1943 года он пронес портфель со взрывчаткой в Растенбург на совещание в ставку Гитлера «Волчье логово». Но фюрер неожиданно отменил заседание, и покушение не состоялось. После ареста графа фон Мольтке фон Штауффенберг стал лидером заговорщиков. Он разработал план «Валькирия», согласно которому предполагалось уничтожить Гитлера, арестовать высших чиновников гестапо, СД и СС, а затем организовать военное правительство. 20 июля 1944 года Штауффенберг, как начальник штаба резервной армии, получил приглашение на совещание в ставку Гитлера в Растенбурге, посвященное наступлению Красной Армии в Галиции. В «Волчье логово» 36-летний полковник приносит портфель с адской машиной, начиненной экзогеном — английской взрывчаткой. Поставив портфель недалеко от Гитлера, заговорщик под предлогом сделать срочный звонок вышел из комнаты. Но тут случилось непредвиденное. Полковник Хайнц Брандт, которому мешал стоящий у его ног портфель, задвинул его глубже под большой дубовый стол, который был в центре зала. Так уж получилось, но между портфелем и фюрером оказалась массивная ножка стола, которая и спасла Гитлера, несмотря на огромную силу взрыва, унесшего жизни 24 офицеров. Еще три человека вскоре скончались от полученных ран. Взрывной волной Гитлера швырнуло на пол. Ему опалило волосы, обожгло правую ногу, частично парализовало правую руку. Уверенный в гибели фюрера, Штауффенберг в тот же день на самолете прибыл в Берлин и в здании Военного министерства потребовал от своего начальника — командующего резервной армией генерала Фридриха Фромма, который сочувствовал заговорщикам и знал о готовящемся покушении, продолжить выполнение плана «Валькирия». Но осторожный Фромм позвонил в ставку и узнал от фельдмаршала Кейтеля, что Гитлер жив, и тут же арестовал своего начальника штаба и трех прибывших с ним офицеров. В эту же ночь заговорщики были расстреляны. Но и Фромму не удалось спастись. Вскоре он был арестован, обвинен в измене и в марте 1945 года казнен. В число заговорщиков входил генерал-полковник Фридрих Ольбрихт — начальник управления снабжения армейского резерва. Будучи глубоко религиозным человеком, расходился с фашизмом по идейным соображениям. Узнав в Берлине о взрыве в Растенбурге, он вместе с полковником фон Штауффенбергом отправился к командующему резервной армией Фромму. С помощью своих бывших подчиненных (до 1943 года генерал служил в этой армии на должности заместителя командующего) Ольбрихт хотел арестовать руководителей СС и НСДАП. Но Фромм арестовал генерал-полковника и отдал приказ расстрелять его. Гитлер был взбешен фактом покушения и приказал жестоко расправиться с заговорщиками. Были арестованы около семи тысяч человек, которые подверглись жесточайшим пыткам, а суд Народного трибунала вынес более двух сотен смертных приговоров. Вот далеко не полный список репрессированных. Гельмут фон Мольтке — юридический советник германского командования, потомок одной из самых влиятельных семей, идеолог заговора, противник фашистской диктатуры (сказалось воспитание матери — англичанки, родившейся в Африке). Арестован в январе 1944 года, а после июльского покушения обвинен в измене и казнен. Генерал-полковник Людвиг Бек — один из организаторов вермахта, до 1938 года начальник Генерального штаба сухопутных войск. Выступал против вторжения в Чехословакию, так как считал, что армия еще не готова к широкомасштабным действиям, за что и был снят с должности. После июльского покушения покончил жизнь самоубийством. Генерал-майор Хеннинг фон Тресков — начальник штаба группы армий «Центр» Восточного фронта. В конце 1943 года его кандидатура рассматривалась на должность начальника штаба группы армий «Юг». После июльского покушения выехал на линию фронта и подорвал себя гранатой. Генерал-полковник Эрих Хёпнер — до декабря 1941 года — командующий сухопутными войсками. Менее чем через три недели после заговора его повесили на струне рояля, а чтобы продлить мучения, очень медленно опускали платформу, на которой он стоял. Затем тело подцепили на мясной крюк. Такая же мучительная смерть стала уделом графа Петера Йорга фон Вартенбурга. Генерал-полковник Карл Генрих фон Штюльпнагель — до октября 1941 года командир 17-й армии на Восточном фронте, затем командующий войсками на территории оккупированной Франции. Получив известие о будто бы удачном июльском покушении, арестовал порядка 1200 офицеров гестапо и СС. Узнав, что заговор провалился, решил застрелиться, но остался жив, хотя и потерял зрение. Вместе с другими заговорщиками был осужден и повешен. Адмирал Фридрих Вильгельм Канарис — с 1935 по 1944 год возглавлял абвер (военная разведка и контрразведка нацистской Германии). Создал широкую разведывательно-диверсионную сеть в Европе, Азии, Африке, обеспечивал секретность подготовки Германии к молниеносной войне против СССР. С февраля 1944 года уволен в отставку. После провала июльского покушения арестован и вместе с бывшим начальником штаба абвера генерал-майором Гансом Остером и пастором Дитрихом Бонхеффером повешен в концлагере Флоссенбюрг в апреле 1945 года. Были казнены престарелый фельдмаршал Эрвин фон Вицлебен, ушедший в отставку еще в 1942 году, генерал Ганс Остер, бывший посол в СССР Вернер фон дер Шуленбург и многие другие. По некоторым сведениям, казни во всех подробностях были отсняты на звуковое кино, которое Гитлер несколько раз смотрел вместе со своим ближайшим окружением. — Какие были взаимоотношения у Гитлера с Герингом и Гиммлером? — В первые годы войны Гитлер полностью доверял Герингу. Он вообще не вмешивался в дела авиации. Постепенно он узнал, что авиация приходит в упадок. С тех пор он стал детально заниматься авиацией. С этого времени он стал меньше доверять Герингу и в обществе Кейтеля и моем в очень резкой и критической форме высказывался о ВВС и самом Геринге. Возможно, в ухудшении отношений между ними сыграла роль большая разница в образе жизни Гитлера и Геринга. Об отношениях между Гитлером и Гиммлером могу рассказать следующее: Гитлер узнал, что Гиммлер без его разрешения начал вести переговоры со шведами. Еще раньше Гитлер узнал, что Гиммлер не выполняет полностью его указаний. Гиммлер был ловким и довольно умным человеком, однако честолюбивым. Его честолюбие покоилось на том, что в последние годы он заполучил в свои руки большое количество ответственных постов. По его человеческим качествам я ставлю его высоко, так как сам он жил очень скромно, с ним можно было иметь дело, он охотно прислушивался к мнению других, но его масштабы не соответствовали тем задачам, которые на него были возложены. На посту командующего группой армий «Висла» он вел себя как типичный ефрейтор. Его деятельность на этом поприще также явилась, видимо, разочарованием для Гитлера. Агония — Чем объясняется сравнительно слабое сопротивление германских войск на западе, в то время как на востоке продолжались ожесточенные бои? — До тех пор, пока противник не дошел до Рейна, ему оказывалось серьезное сопротивление. Американцы форсировали Рейн по невзорванному мосту, неделями шли тяжелые бои. Но фронт был прорван, моторизация всех вооруженных сил союзников давала о себе знать. Быть может, вы думаете, что в наше намерение входило сдать запад и во что бы то ни стало удержать Восточный фронт? Такого намерения у нас не было. Тот факт, что наши войска лучше сражались на востоке, чем на западе, объясняется тем, что наши солдаты боялись русского плена. Англичане и американцы вели очень большую пропаганду, обещая очень хорошее обращение с солдатами. — До какого времени вы находились в ставке Гитлера? — До 23 апреля. В это время генштаб покинул Берлин. Решение Гитлера остаться в Берлине и отослать нас было принято 22 апреля. До этого я стремился уговорить Гитлера уехать на север или на юг, так как было ясно, что Южная Германия будет отрезана от Северной. Гитлер не пошел на это. Мы хотели сделать так, чтобы север и юг имели самостоятельное военное руководство. 21 апреля Гитлер сказал мне: «Я буду сражаться здесь до тех пор, пока хоть один солдат находится со мной. Когда меня покинет последний солдат, я застрелюсь». Я считал, что на юге можно будет дольше оказывать сопротивление, чем на севере, и поэтому большую часть своего штаба в последний момент отослал на юг. 22 апреля, когда мы пришли в бункер, Гитлер был «не в своей тарелке». Он позвал меня, Кейтеля и Бормана к себе и сказал, что принял решение остаться в Берлине. Я сказал, что через 24 часа Берлин падет. Гитлер был недоволен руководством военными операциями по обороне Берлина. Он говорил, что нельзя сдавать столицу, и что он останется для воодушевления солдат. Я ему сказал, что армия останется без руководства. Тогда Гитлер сказал: «Я не хочу, чтобы вы оставались в Берлине». Мы ответили, что не уедем и не оставим его в таком положении. В это время вошел Геббельс. Он говорил со мной наедине. Он сказал, что решение Гитлера изменить нельзя. Геббельс спросил: нельзя ли военным путем предотвратить окружение Берлина? Я ответил: «Да, это возможно, но только в том случае, если мы снимем с Эльбы все войска и бросим их на защиту Берлина. Американцы, возможно, не будут дальше наступать». По совету Геббельса я доложил свои соображения фюреру. Он согласился и дал указание Кейтелю и мне вместе со штабами извне лично руководить контрнаступлением. Поэтому мы в последний момент вышли из окружения и направились в Потсдам. Генерал Кребс остался с фюрером, потому что был ответственен за Восточный фронт, а не я. Геббельс остался в Берлине потому, что был одним из самых фанатичных борцов за дело партии. 23 апреля мы из Потсдама опять прибыли в рейхсканцелярию. Гитлер снова был на высоте и принял живое участие в обсуждении предложенных нами военных планов деблокады Берлина. 12-й армии генерала Венка был отдан приказ оставить на Эльбе только арьергарды и двигаться основными силами в северном направлении, предприняв наступление на южную часть Берлина. Окруженная 9-я армия получила приказ Кейтеля прорваться на соединение с армией Венка. Генерал Хенрици должен был прорваться к Берлину из района Ораниенбурга. — Что вам известно о судьбе Гитлера, Геббельса и Бормана? — Телефонная связь с Берлином у меня была до 29 апреля до 12.30. В последний раз я говорил по телефону с Гитлером 28 вечером или 29 утром. Последняя радиограмма за подписью Гитлера поступила в ночь с 29 на 30 апреля. В телеграмме содержались следующие вопросы: «Где Венк? Когда он начнет наступление? Как обстоит дело с наступлением из Ораниенбурга?» Я уверен в смерти фюрера. В отношении остальных не могу утверждать…      Допросил начальник 5-го отдела 3-го управления НКГБ СССР полковник госбезопасности Поташев.      В допросе принимали участие Пом. нач. разведуправления ВМФ полковник Фрумкин.      Нач. отделения разведотдела штаба 1-го Белорусского фронта полковник Смыслов.      Переводили и вели запись Майор госбезопасности Френкина.      Капитан госбезопасности Безыменский. Тайное становится явным В начале февраля 2005 года в американской газете «Лос-Анджелес тайме» появилось сенсационное признание бывшего сотрудника службы безопасности Нюрнбергского трибунала по поводу внезапной смерти Германа Геринга всего за несколько часов до казни. Рядовой американской армии Герберт Ли Стайверс по просьбе двух неизвестных мужчин, ссылавшихся на серьезную болезнь фашистского генерала, передал находящемуся за решеткой Герингу записку и капсулу с лекарством, спрятанную внутри авторучки. Стайверс, которому к моменту признания исполнилось уже 78 лет, утверждал, что лекарство было цианидом, с помощью которого Геринг покончил жизнь самоубийством в ночь на 15 октября 1946 года. Германия превыше всего Допрос начальника штаба верховного главнокомандования вооруженных сил Германии генерал-фельдмаршала Вильгельма Кейтеля. Финал войны для генерал-фельдмаршала германской армии начальника штаба Верховного главнокомандования вооруженных сил Германии Вильгельма Кейтеля был таким же, как и для Йодля. С той лишь разницей, что вечером 8 мая 1945 года в большом зале военно-инженерного училища Кейтель подписал Акт о безоговорочной капитуляции перед Советским Союзом. После этого он выехал в штаб-квартиру гросс-адмирала Денница в Фленсбург-Мюрвик (побережье Балтики), где вскоре и был арестован британской военной полицией. И смерть для обоих генералов была одинаковой. По приговору Нюрнбергского суда они в числе десяти главнейших преступников были повешены в ночь на 16 октября 1946 года в Нюрнбергской тюрьме. Перед тем, как петля сдавила шею Кейтеля, он успел крикнуть: «Германия превыше всего!» Да, руководители Третьего рейха не были параноиками, маразматиками или тупыми истуканами, как их изображали еще несколько лет назад. Наш враг был циничен, силен, коварен, беспощаден и жесток. Да и храбрости им было не занимать. Тем больше величие нашей Победы в этой самой жестокой и кровавой войне. Публикуемые нами архивные материалы опроса генерал-фельдмаршала Кейтеля были получены при тех же обстоятельствах, что и генерала Йодля. Не скованные жесткими рамками официального допроса, генералы могли себе позволить быть не очень откровенными в оценке собственной вины перед народом Советского Союза, Германии и всего человечества. За них это сделал Нюрнбергский трибунал. Но проведенный сотрудниками госбезопасности опрос позволяет с противной стороны взглянуть на события предвоенного и военного времени и лучше понять взаимоотношения, царившие в кулуарах фашистской власти. И комментарии здесь, как говорится, излишни. Краткая запись результатов опроса германского генерал-фельдмаршала Кейтеля Вильгельма. Кейтель Вильгельм — генерал-фельдмаршал, 62 лет, начальник генерального штаба Вооруженных сил Германии. — Когда вас назначили на пост начальника генштаба Вооруженных сил Германии? — Я являюсь начальником генштаба Вооруженных сил Германии с 1935 года и, исполняя эти обязанности, руководил разработкой, организацией и проведением операций вооруженных сил страны — сухопутной армией, ВВС и ВМФ. — Являлись ли вы членом национал-социалистической партии? — Согласно существовавшему в немецкой армии правилу, военнослужащие не могли быть членами политпартий, и я не составлял исключения. Правда, в 1939 году личным указом Гитлера я был награжден золотым значком НСДАП, однако это награждение не имеет отношения к членству в партии. В 1939 году в Германии не были еще восстановлены военные ордена и поэтому Гитлер, желая наградить меня после захвата Чехословакии, вручил мне этот значок. — А по существу вы разделяли политику национал-социалистической партии? — На этот вопрос мне ответить очень трудно. Я не могу сказать, что был согласен со всеми мероприятиями партии, однако поддерживал ее мероприятия по укреплению и восстановлению вооруженных сил Германии. Я должен заявить, что теперь, по прошествии долгого времени, мне трудно восстановить в памяти все события и поэтому я затрудняюсь в ответе. — С какого времени Германия начала подготовку к войне против Советского Союза и какое участие вы принимали в этой подготовке? — Вопрос о возможности войны с Советским Союзом впервые встал с некоторой определенностью к концу 1940 года. В период осень 1940 — зима 1940/41 года этот вопрос ставился только в плоскости возможности активных действий германских вооруженных сил на Востоке с целью предупреждения нападения России на Германию. В этот период никаких конкретных мероприятий генштабом не предпринималось. В период зимы 1941 — весны 1941 года война на Востоке считалась почти неизбежной, и генштаб начал подготовительные мероприятия и разработку планов войны. Я не могу сказать, какими политическими планами располагал Гитлер, но в отношении подготовки войны на Востоке я исключительно руководствовался оценкой с военной точки зрения. Генштаб располагал данными, что с ранней весны 1941 года Советский Союз приступил к массовому сосредоточению своих сил в приграничных районах, что свидетельствовало о подготовке СССР, если не к открытию военных действий, то, по крайней мере, к оказанию открытого военного давления на внешнюю политику Германии. Первоначально я относился к возможности начала войны на Востоке весьма скептически, о чем может свидетельствовать мой меморандум на имя министра иностранных дел от сентября 1940 года, в котором я считал войну с Советским Союзом маловероятной. Однако в ходе развития событий зимы 1940/41 года это мнение подверглось значительным изменениям, в первую очередь, под влиянием разведывательных данных о сосредоточении русских войск. Для нас было очевидно, что аналогичная подготовка ведется Советским Союзом и по дипломатической линии. Я считаю, что решающим событием в этом отношении явился визит Молотова в Берлин и его переговоры с руководителями германского правительства. После этих переговоров я был информирован, что Советский Союз якобы поставил ряд абсолютно невыполнимых условий по отношению к Румынии, Финляндии и Прибалтике. С этого времени можно считать, что вопрос о войне с СССР был решен. Под этим следует понимать, что для Германии стала ясной угроза нападения Красной Армии. Эта опасность стала особенно ясной после шагов СССР в балканской политике. В частности, в отношениях Советского Союза с Югославией мы видели, что Сталин абсолютно недвусмысленно обещает Югославии свою военную поддержку и рассчитывает использовать ее как удобный политический плацдарм для развертывания дипломатического воздействия, а в случае необходимости и непосредственных военных действий. Прямым выводом напрашивалась необходимость нейтрализовать эти мероприятия Советского Союза, что и было сделано путем молниеносного удара по Югославии. Я утверждаю, что все подготовительные мероприятия, проводившиеся нами до весны 1941 года, носили характер оборонительных приготовлений на случай возможного нападения Красной Армии. Конечно, при подготовке этих мероприятий мы решили избрать более эффективный способ, а именно — предупредить нападение Советской России и неожиданным ударом разгромить ее вооруженные силы. К весне 1941 года у меня сложилось определенное мнение, что сильное сосредоточение русских войск и их последующее нападение на Германию может поставить нас в стратегическом и экономическом отношениях в исключительно критическое положение. Особо угрожаемыми являлись две выдвинутые на восток фланговые базы — Восточная Пруссия и Верхняя Силезия. В первые же недели нападение со стороны России поставило бы Германию в крайне невыгодные условия. Наше нападение явилось непосредственным следствием этой угрозы. В политическом смысле было ясно, что Сталин рассчитывает на затяжку войны на Западе, которая должна была максимально истощить Германию и обеспечить возможность для СССР захватить инициативу в мировой политике в свои руки. В настоящее время мне, как человеку, лично принимавшему участие в оценке обстановки и планировании мероприятий 1941 года, очень трудно полностью составить объективное мнение о правильности наших планов. Однако генштаб в 1941 году, составляя военные планы, руководствовался именно теми основными положениями, на которые я указывал выше. — Осветите общий оперативно-стратегический замысел немецкого Верховного командования в войне против Советского Союза. — При разработке оперативно-стратегического плана войны на Востоке я исходил из следующих предпосылок: а) исключительный размер территории России делает абсолютно невозможным ее полное завоевание; б) для достижения победы в войне против СССР достаточно достигнуть важнейшего оперативно-стратегического рубежа, а именно — линии Ленинград — Москва — Сталинград — Кавказ, что исключит для России практическую возможность оказывать военное сопротивление, так как армия будет отрезана от своих важнейших баз, в первую очередь — от нефти; в) для разрешения этой задачи необходим быстрый разгром Красной Армии, который должен быть проведен в сроки, не допускающие возможности возникновения войны на два фронта. Я должен подчеркнуть, что в наши расчеты не входило полное завоевание России. Мероприятия в отношении России после разгрома Красной Армии намечались только в форме создания военной администрации (так называемых рейхскомиссариатов); о том, что полагалось сделать позже, мне не известно, возможно, что это планировалось по линии политического руководства. По крайней мере, я знаю, что при разработке планов войны на Западе немецкое командование и политическое руководство никогда не задавалось определенными политическими формами, которые должны были быть установлены в государствах после их оккупации. — Какие основания у вас были рассчитывать на молниеносный разгром Красной Армии? — Безусловно, мы надеялись на успех. Никакой полководец не начинает войну, если не уверен, что не выиграет, и плох тот солдат, который не верит в победу. Другое дело, что я не мог не сознавать значительные трудности, связанные с ведением войны на Восточном фронте. Мне было ясно, что только военное положение Красной Армии может привести к выигрышу войны. Мне трудно сказать точно сроки, в которые планировалось проведение кампании, однако можно сказать, что приблизительно мы рассчитывали закончить операции на Востоке до наступления зимы 1941 года. До этого времени немецкие вооруженные силы должны были уничтожить сухопутную армию Советского Союза (которую мы оценивали в 200–250 дивизий), его ВВС и ВМФ, выйдя на указанный раньше стратегический рубеж. — Какие военно-дипломатические мероприятия были приняты в ходе подготовки к войне? — Из предполагавшихся союзников Германии в войне против Советского Союза заранее были поставлены в известность о военных мероприятиях подготовительного характера только Румыния и Финляндия. Румыния была поставлена в известность по военной линии в силу необходимости обеспечения прохода немецких войск через страну, а также усиления немецких учебных гарнизонов. О предполагающейся войне против Советского Союза было также заявлено начальнику генштаба финской армии — генералу Хейнрихсу, причем это было сделано в крайне осторожной форме. Генерал Хейнрихс ответил, что он положительно относится к намерениям Германии и доложит маршалу Маннергейму об этих намерениях и о своей положительной оценке. С Италией никаких военных переговоров до начала войны не велось. Я не исключаю возможность извещения Италии дипломатическим путем во время переговоров Риббентропа с Муссолини. Следует указать, что военно-политические переговоры Германии с Италией не носили характера требований, а, наоборот, — сам Муссолини как в 1941, так и в 1942 году предлагал свои войска для посылки на Восточный фронт (сначала — горно-стрелковый корпус, затем 8-ю армию). Военных переговоров с Японией не велось. Правда, мы постоянно получали от японского генштаба информацию о состоянии русской Дальневосточной армии. — Когда вам, как начальнику генштаба, стало ясно, что война для Германии проиграна? — Оценивая обстановку самым грубым образом, я могу сказать, что этот факт стал для меня ясным к лету 1944 года. Однако понимание этого факта не сразу пришло, а через ряд фаз, соответственно развитию положения на фронтах. Кроме того, я должен оговориться, что для меня лично это понимание выражалось в формуле, что Германия не может выиграть войну военным путем. Вы понимаете, что начальник генштаба страны, которая продолжает вести войну, не может придерживаться мнения, что война будет проиграна. Он может предполагать, что война не может быть проиграна. С лета 1944 года я понял, что военные уже сказали свое слово и не могут оказать решающего воздействия — дело оставалось за политиками. Необходимо учитывать, что даже в 1944–1945 годах военно-экономическое положение Германии и положение с людскими ресурсами не было катастрофическим. Производство вооружения, танков, самолетов сохранялось на достаточном уровне, который позволял поддерживать армию в нормальном состоянии. Воздушные бомбардировки выводили отдельные предприятия из строя, однако их удавалось быстро восстанавливать. Можно сказать, что военно-экономическое положение Германии стало безнадежно только к концу 1944 года, а положение с людскими ресурсами — к концу января 1945 года. Относительно внешнеполитического положения Германии, я почти ничего не могу сказать, так как в последнее время не участвовал в дипломатических переговорах. Начиная с лета 1944 года, Германия вела войну за выигрыш времени в ожидании тех событий, которые должны были случиться, но которые не случились. Большие надежды возлагались также на наступление в Арденнах, которое должно было возвратить Германии линию Зигфрида и обеспечить стабилизацию Западного фронта. — На какие реальные военные и политические факторы рассчитывала Германия, ведя войну за выигрыш времени? — На этот вопрос ответить очень трудно, точнее, почти невозможно. В войне, в которой с обеих сторон участвовало много государств, различные армии, различные флоты и различные полководцы, в любое время могло возникнуть совершенно неожиданное изменение обстановки в результате комбинаций этих различных сил. Эти неожиданные события нельзя предсказать, но они могут оказать решающее влияние на всю военную обстановку. О политических расчетах фюрера я не могу ничего сказать, ибо он последнее время очень резко отделял все военное от политического. — В чем же заключался смысл сопротивления, которое продолжала оказывать Германия? — Как я уже сказал, это была затяжка в ожидании политических событий и частично в ожидании улучшения в военной обстановке. Я уверен, что если бы со стороны союзников в свое время были предложены другие условия, чем требование безоговорочной капитуляции, то Германия прекратила бы сопротивление гораздо раньше. Однако других предложений не поступило, и нам оставалось, как честным солдатам, только биться до последней возможности. Я не считаю то положение, в котором очутилась сейчас Германия, хуже того, если бы она капитулировала раньше. Я спрашивал у фюрера, имеются ли возможности ведения дипломатических переговоров с союзниками и завязаны ли какие-либо политические связи. Гитлер либо давал резкий отрицательный ответ, либо вообще не отвечал на подобные вопросы. — Правильно ли будет считать, что вы от начала до конца были согласны с военно-политической линией Гитлера и поддерживали ее до момента капитуляции? — Я не всегда и не по всем вопросам соглашался с фюрером, но он почти никогда не учитывал моего мнения при принятии решения по основным вопросам. Внутренне я также часто не соглашался с ним, но я — солдат, и мое дело выполнять, что мне приказывают. Мы имели право высказывать свое мнение, но никогда не оказывали влияния на решения. Я должен указать, что с момента, когда Браухич был смещен с поста главнокомандующего сухопутной армией и передал эту должность Гитлеру, фюрер дал мне понять, что я не должен становиться между ним и армией. С этого времени я был почти исключен из сферы вопросов Восточного фронта и занимался остальными театрами военных действий, а также вопросами координации действий армии, ВВС и флота. Основным советчиком фюрера по вопросам Восточного фронта стал начальник генштаба сухопутной армии. С этих пор и начало возникать разделение функций между Верховным командованием вооруженных сил (СКВ) и генштабом сухопутной армии (ОКН). Первое занималось Западным фронтом, Италией, Норвегией; второй — только Восточным фронтом. Поэтому мне было трудно оказывать какое-либо влияние на решения, принимаемые на советско-германском фронте. С 1941 года я также не принимал участия в руководстве военной промышленностью, ибо для этого было создано специальное министерство вооружения и военной промышленности. В отношении внешней политики — чем тяжелее и угрожающе становилось положение, тем более замкнутым становился фюрер в своих высказываниях. По вопросу внешней политики он совещался только с Риббентропом. — Чем вы объясняете, что Гитлер постепенно отстранял вас от руководства важнейшими областями государственного управления? — Я объясняю это следующими причинами: а) тем, что фюрер взял на себя лично непосредственное командование сухопутной армией. Он вообще не терпел противоречий себе, тем более он не мог перенести, чтобы я противопоставлял ему свой авторитет. Мне было официально указано, что мое несогласие с фюрером я могу высказывать только ему с глазу на глаз, но ни в коем случае не в присутствии других лиц; б) у меня сложилось впечатление, что фюрер не доверял мне и моим взглядам. Я не могу этого обосновать. Я чувствовал это интуитивно. В последнее время он очень приблизил к себе оперативный штаб ставки Верховного Главнокомандования под руководством генерал-полковника Йодля, исключив меня из круга своих ближайших советников. Возможно, я не оправдал надежд фюрера как стратег и полководец. Это понятно, ибо полководцами не становятся, а рождаются. Я себя не считаю полководцем, так как мне не пришлось провести самостоятельно ни одной битвы и ни одной операции. Я оставался начальником штаба, выполняющим волю полководца. — Как вы оцениваете военные способности Гитлера? — Он умел находить правильные решения в оперативно-стратегических вопросах. Совершенно интуитивно он ориентировался в самой запутанной обстановке, находя правильный выход из нее. Несмотря на это, ему не хватало практических знаний в вопросах непосредственного осуществления операций. Прямым следствием явилось то, что он, как правило, слишком поздно принимал все решения, ибо никогда не мог правильно оценить время, разделяющее принятие оперативного решения и его воплощение в жизнь. — Считаете ли вы себя ответственным за то положение, в котором очутилась сейчас Германия? — Я не могу отрицать факта, что Германия и германский народ очутились в катастрофическом положении. Если о всякой политике судят по ее результатам, то можно сказать, что военная политика Гитлера оказалась неправильной, однако я не считаю себя ответственным за катастрофу Германии, ибо я ни в коей мере не принимал решений ни военного, ни политического характера — я только выполнял приказы фюрера, который сознательно взял на себя не только государственную, но и военную ответственность перед народом. — До какого времени вы находились с Гитлером? — 23 апреля 1945 года ночью я выехал из Берлина на фронт, в штаб 12-й армии генерала Венка, имея задачу осуществить соединение 12-й и 9-й армий. 24 апреля я попытался вернуться в город, но не мог осуществить посадку и был вынужден остаться вне Берлина. 22 апреля фюрер принял решение остаться в Берлине. Он заявил нам, что ни за какую цену не покинет города и будет ожидать исхода судьбы, непосредственно руководя войсками. В этот день фюрер произвел на меня очень тяжелое впечатление: до этих пор у меня ни разу не возникало сомнения в его психической полноценности. Несмотря на тяжелые последствия покушения 20 июля 1944 года, — он все время оставался на высоте положения. Однако 22 апреля мне показалось, что моральные силы оставили фюрера и его душевное сопротивление было сломлено. Он приказал мне немедленно уезжать в Берхтесгаген, причем разговор был исключительно резок и окончился тем, что фюрер просто выгнал меня из комнаты. Выходя, я сказал Йодлю: «Это крах». Находясь вне Берлина, я до 29 апреля поддерживал связь со ставкой, используя «Дециметр веллен аппарат» (прибор направленного действия). Непосредственных переговоров с фюрером я не вел, однако получал через генерала Кребса неоднократные приказания и запросы Гитлера, требовавшие максимального ускорения действий 12-й и 9-й армий, немедленного перехода в контрнаступление и т. д. После выхода аппарата из строя я никаких сведений из ставки Гитлера не получал. — Какие меры предпринимались для выезда Гитлера и других руководящих деятелей правительства и партии из Берлина? — Как я уже сказал выше, Гитлер решительным образом отказался выехать из Берлина. Единственно, что я могу сообщить, что 28 апреля мною, во время нахождения в Рейнсфельде, была получена радиограмма из Берлина с требованием выделить 40–50 самолетов типа «Физелер-Шторх» или других учебных самолетов, которые должны были совершить посадку в Берлине. Для руководства этой операцией из Берлина ко мне прибыл на самолете генерал-фельдмаршал Риттер фон Грейм. Самолеты были выделены, часть из них имела назначение — остров Пфауэн-Инзель на р. Хавель. Результаты операции мне не известны, ибо я выехал с КП. Я не думаю, чтобы в последние дни Гитлер мог бы вылететь из Берлина. Единственной посадочной площадкой оставался отрезок Шарлоттенбургершоссе, между колонной Победы и Бранденбургскими воротами. Я запрашивал разрешения у Берлина вылететь на доклад фюреру с посадкой на указанной площадке, на что последовало запрещение, ибо площадка полностью простреливалась русской артиллерией. О судьбе прочих лиц, находившихся вместе с Гитлером в Берлине, мне ничего не известно. — Что вам известно о мероприятиях национал-социалистической партии по сохранению своих кадров в условиях оккупации Германии и о создании нелегальных организаций? — Относительно мероприятий партии по сохранению своих кадров и перестройке работы в нелегальных условиях мне абсолютно ничего не известно. По вопросу нелегальных организаций я знаю только о создании организации «Вервольф», о чем я узнал по радио в середине апреля с. г. (точно день не помню). С момента объявления по радио относительно этой организации мне никто не говорил. Когда я попытался спросить у фюрера, что это за организация, он мне грубо ответил: «Это не ваше дело». Я полагаю, что инициатива создания «Вервольф» принадлежит партии или СС, по крайней мере, я могу ручаться, что со стороны генштаба Вооруженных сил не принималось никаких мер по созданию или обеспечению данной организации. Относительно задач «Вервольф» — я предполагаю, что они были аналогичны тем задачам, которые имели партизанские отряды, действовавшие в России или на Балканах. Очевидно, предполагалось снабжать их оружием с воздуха. В частности, во Франции мы имели поразительный пример того, как в разоруженной стране возникают отряды, имеющие все виды оружия — тысячи винтовок, автоматов, пулеметов, пистолетов, гранат. Однако это мои предположения, ничего определенного мне не известно. Каких-либо складов по линии армии для организации «Вервольф» не создавалось. Я считаю, что в момент объявления о создании движения «Вервольф» никакой организации не имелось и воззвание преследовало пропагандистские цели возбудить в народе силу сопротивления, не имея какого-либо организационного центра. Опыт организации фольксштурма достаточно наглядно показывает неудачу попыток создания массовых организаций среди народа, тем более, когда это предпринимается партией без взаимодействия с органами вооруженных сил. Одним из мероприятий массового характера, которые предпринимались в последний период, можно считать создание групп и отрядов истребителей танков, для которых преимущественно использовалась гитлеровская молодежь, но это мероприятие носило легальный характер, так как танкоистребительные отряды действовали совместно с регулярными войсками. Другими данными по вопросу создания каких-либо нелегальных организаций я не располагаю, однако не исключена возможность, что они создавались по линии партии или СС. — Как вы оцениваете оперативно-стратегическую обстановку на Восточном фронте и каково было Ваше мнение о военных перспективах Германии на различных этапах войны? — Сосредоточение немецкой армии в районах, граничащих с областью государственных интересов СССР, предпринято нами непосредственно после окончания французской кампании, ибо к этому времени в восточных районах у нас было только 5–7 дивизий. Основными районами сосредоточения явились Восточная Пруссия и Верхняя Силезия. Это сосредоточение усиливалось по мере подтягивания русскими войск в приграничные районы. Нельзя сказать точно, что именно к лету 1941 года немецкая армия была полностью готова к войне. В известной мере армия всегда готова к войне и также всегда не готова к войне. Например, к ведению полноценной подводной войны Германия стала готовой только к 1945 году. План кампании 1941 года состоял примерно в следующем: три группы армий, усиленные мощными танковыми соединениями, наносят одновременный удар по Красной Армии, постепенно сосредотачивая свои усилия на флангах группировки, имея главной целью на севере Ленинград и на юге Донбасс и ворота к Кавказу. Предполагалось, что силы Центральной группы армий будут использованы для последующего наращивания ударов на флангах. После сражения на границе и прорыва всей линии обороны Красной Армии, немецкие войска должны были окружить и полностью уничтожить главные силы Красной Армии в Белоруссии и Украине, не допустив их отхода на Москву. Как я указывал выше, кампания 1941 года должна была закончиться к началу зимы 1941 года, ибо мы себе прекрасно представляли все затруднения, связанные с осенней распутицей и зимними морозами России. Если оценивать силы трех групп армий, имевшихся в нашем распоряжении к началу войны, то я могу сказать, что они не были слишком велики, однако, по нашей оценке, имели достаточную возможность для достижения решающего успеха. Количество дивизий я назвать затрудняюсь. Я первоначально разделял общее мнение, что главная битва, которая может решить военно-экономическую судьбу России, должна разыграться на полях Донбасса, однако впоследствии это мнение подверглось изменениям, и в первую очередь под влиянием успешного завершения сражений под Брянском и Вязьмой. По докладу наших разведывательных органов, а также по общей оценке всех командующих и руководящих лиц генштаба, положение Красной Армии к октябрю 1941 года представлялось следующим образом: а) в сражении на границах Советского Союза были разбиты главные силы Красной Армии; б) в осенних сражениях в Белоруссии и на Украине немецкие войска разгромили и уничтожили основные резервы Красной Армии; в) Красная Армия более не располагает оперативными и стратегическими резервами, которые могли бы оказать серьезное сопротивление дальнейшему наступлению всех трех групп армий. Положение своих войск сводилось к следующему: Южная группа армий после проведенных боев была значительно истощена и не обладала достаточной силой, чтобы полностью овладеть Донбассом. Все более усиливалось возникшее после форсирования Днепра стремление переносить удары в центр. В отношении дальнейшего наступления Центральной группы армий на Москву создавались следующие разногласия: а) командование Центральной группы армий и руководство генштаба сухопутной армии (Браухич, Гальдер) требовали сосредоточить наиболее сильный кулак в центре, продолжать наступление на Москву, обходя ее главным образом с севера, и этим наступлением решить исход войны; б) я и, первое время, фюрер придерживались мнения, что необходимо стабилизировать центральный участок на наиболее выгодных позициях и за его счет усилить фланги для решения основных военных задач и более широкого и глубокого обхода Центральной группировки Красной Армии. Руководство генштаба сухопутной армии, учитывая блестящий успех окружения под Брянском и Вязьмой, убеждало фюрера, что операция под Москвой имеет стопроцентную перспективу на успех. Фюрер поддался их аргументам и согласился на наступление на Москву. Дальнейшее развитие событий показало ошибочность этого решения. Следствием провала под Москвой и отхода немецких войск явилось снятие Браухича с поста главнокомандующего сухопутными армиями. Насколько я сейчас могу вспомнить, снятие Браухича объяснялось следующим: а) фюрер решительно запротестовал против того, что Браухич после контрудара Красной Армии предпринял планомерный отход, заранее запланировав его по рубежам. Боясь отрыва Центральной группы от Северной группы, он слишком поспешно начал отводить 9-ю армию. Фюрер считал, что Браухич не выполнил принципиальное требование — не отходить ни шагу от завоеванной территории, так как он знал, что значит отдать обратно противнику первоначально захваченные районы. Гитлер особо резко восстал против иллюзий «тыловых рубежей», которые создавались при планировании отхода; б) фюрер, а также и я считали, что Браухич недооценивал силу немецких войск. 4-я армия и 3-я танковая группа вообще не были разбиты, а 2-я танковая группа полностью сохранила свою мощь. Поспешный отход не вызывался необходимостью; в) кроме того, Гитлер учитывал как привходящие обстоятельства болезнь Браухича и его возраст. В отставке Браухича не играли никакой роли политические причины. Также необоснованны мнения, что Браухич якобы был против наступления на Москву и дальнейшего продвижения в глубь России. В результате кампании 1941 года стало ясно, что возникает момент известного равновесия сил между немецкими и советскими войсками. Русское контрнаступление, бывшее для Верховного командования полностью неожиданным, показало, что мы грубо просчитались в оценке резервов Красной Армии. Тем более было ясно, что Красная Армия максимально использует зимнюю стабилизацию фронта для дальнейшего усилия, пополнения и подготовки новых резервов. Молниеносно выиграть войну не удалось. Однако это ни в коем случае не отнимало у нас надежды новым наступлением достигнуть новой победы. При составлении плана кампании 1942 года мы руководствовались следующими установками: а) войска Восточного фронта более не в силах наступать на всем протяжении фронта, как это было в 1941 году; б) наступление должно ограничиться одним участком фронта, а именно — южным; в) цель наступления: полностью выключить Донбасс из военно-экономического баланса России, отрезать подвоз нефти по Волге и захватить главные базы нефтяного снабжения, которые, по нашей оценке, находились в Майкопе и Грозном. Выход на Волгу не планировался сразу на широком участке, предполагалось выйти в одном из мест, чтобы в дальнейшем захватить стратегически важный центр — Сталинград. В дальнейшем предполагалось — в случае успеха и изоляции Москвы от Юга — предпринять поворот крупными силами к северу (при том условии, что наши союзники взяли бы на себя р. Дон). Я затрудняюсь назвать какие-либо сроки для проведения этой операции. Вся операция на южном участке должна была закончиться крупным окружением всей юго-западной и южной групп Красной Армии, которые охватывались нашими группами армий «А» и «Б». Необходимо указать, что в самый последний момент перед наступлением на Воронеж стало известно, что один из офицеров генерального штаба, везший оперативные директивы на фронт, пропал без вести и, видимо, попал в руки русским. Кроме того, в одной из английских газет проскользнула заметка о планах немецкого командования, в которой упоминались точные выражения оперативной директивы генштаба. Мы ожидали контрмер со стороны русских и впоследствии были очень удивлены, что наступление на Воронеж сравнительно быстро увенчалось успехом. После прорыва линии обороны Красной Армией, группа «Б», не имея задачи обязательно овладеть Воронежем, должна была резко повернуть на юг и вдоль Дона стремительно продвигаться к Сталинграду. Эта операция полностью удалась, и после прорыва складывалось впечатление, что перед нами почти совсем не осталось противника. Моим личным заключением было — Красная Армия уходит на юго-восток, уводя главные силы. Некоторые из военных руководителей, в частности командующий группой армии «Б» генерал-фельдмаршал Вейхс, предлагали немедленно форсировать Дон и поворачивать на север, не доходя до Сталинграда. Это мнение не встретило одобрения фюрера, так как оно отвлекало нас от разрешения главной цели — отрезания Москвы от Кавказа и, кроме того, требовало сил, которыми мы не располагали. Вслед за этим началась битва за Сталинград. На нем базировались главные стратегические расчеты обеих сторон. Этим и объясняется, что мы связали в городе слишком много сил и, надо признаться, что Красной Армии блестяще удалось достигнуть разрешения этой важной для нее задачи. Здесь еще раз надо признать, что мы недооценили силу Красной Армии под Сталинградом — иначе мы не втаскивали бы в город одну дивизию за другой, ослабляя фронт на Дону. Вдобавок ко всем затруднениям Антонеску потребовал выделения самостоятельного участка для румынской армии, что затем привело к катастрофическим результатам. Сейчас можно сказать, что немецкое командование не рассчитало ни сил, ни времени, ни ударных способностей войск. Однако в то время Сталинград был настолько соблазнительной целью, что казалось невозможным отказаться от него. Думали, что если бросить еще одну дивизию, еще один артполк РГК, еще один саперный батальон, еще один минометный дивизион, еще одну арт-батарею, — то вот-вот город будет в наших руках. В соединении с недооценкой и незнанием противника, все это привело к Сталинградскому окружению. Если бы решение о судьбе 6-й армии было в моих руках, то я бы ушел из Сталинграда. Однако надо сказать, что сейчас очень трудно оценивать свои собственные поступки, ибо мне только сейчас видно, какими результатами закончились наши планы. Предложения об уходе из Сталинграда были самым решительным образом отклонены фюрером. Первоначально очень большие надежды возлагались на контрнаступление Манштейна и помощь ВВС. Но после неудачи Манштейна, все были едины во мнении, что необходимо максимально быстро вывести войска с Кавказа, что и удалось. Из кампании 1942 года и битвы под Сталинградом я сделал следующие выводы: а) потеря 6-й армии исключительно тяжело отзовется на состоянии всего Восточного фронта; б) однако войну на Восточном фронте нельзя считать проигранной, даже если она не будет в скором времени увенчана военной победой; в) нельзя возлагать никаких военных надежд на союзные государства (Румынию, Венгрию, Италию и др.). Тем не менее к моменту начала планирования операций на Восточном фронте на лето 1943 года войскам Восточного фронта удалось полностью пополниться, обеспечить свое снабжение. Правда, очень резко ощущался недостаток опытных военных кадров. План 1943 года предусматривал: а) уничтожение курского выступа и спрямление фронта на этом участке; б) в случае особого успеха — возможно продвигаться на северо-восток для того, чтобы перерезать железные дороги, ведущие от Москвы на юг. (Я должен оговорить, что это предположение высказывалось самым неопределенным образом); в) в дальнейшем — предпринять аналогичную наступательную операцию ограниченного характера под Ленинградом. Командование Центральной группы армий (генерал-фельдмаршал Клюге) и руководство генерального штаба сухопутной армии (генерал Цейтцлер) особо настаивали на проведении курской операции, не проявляя ни малейшего сомнения в ее успехе. В отношении себя я должен сказать, что в это время не принимал участия в разработке планов и непосредственном руководстве Восточным фронтом и поэтому моя осведомленность в вопросах советско-германского фронта в период 1943–1944 годов недостаточна. Фюрер чувствовал себя неуверенным в необходимости операции и ее успехе. Однако он поддался заверениям генштаба сухопутной армии. Было ясно, что для Красной Армии не составляет тайны наше намерение ликвидировать Курскую группировку и что она готовится к нашему удару. Поэтому фюрер предлагал кроме ударов с севера и юга нанести дополнительный удар в строго восточном направлении на Курск. Цейтцлер решительно протестовал, считая невозможным так расчленять силы по различным направлениям, и ему опять удалось убедить фюрера. Колебания и неуверенность самого Гитлера впоследствии сказались на проведении операции, в которой Манштейну и Моделю не хватило ни сил, ни решительности для достижения успеха. Кроме того, мы ни в коем случае не ожидали, что Красная Армия не только готова к отражению нашего удара, но и сама обладает достаточными резервами, чтобы перейти в мощное контрнаступление. Следствием этого явился отход на всем центральном участке Восточного фронта. Подводя итоги боев 1943 года, я должен сказать, что они явились вторым серьезным предупреждением для немецкой армии, Я оценил их так: война для Германии ни в коем случае не проиграна. Однако мы больше не можем вести наступательных операций большого масштаба на востоке и должны перейти к обороне. Необходимо выиграть время для восполнения потерь, понесенных армией. О планах кампании 1944 года на Восточном фронте я не могу дать точных сведений, ибо не принимал участия в их разработке. Сам ход боев ознаменовался для меня тремя решительными событиями — поражением в Центральной Белоруссии, поражением в Румынии и вторжением союзников на западе, что и привело меня к выводу о том, что Германия военным способом не может добиться победы в этой войне. Не подлежало сомнению, что если бы на западе мы не должны были держать 12 танковых и 16 пехотных дивизий, то развитие событий, на Восточном фронте было бы иным. Кроме того, я сделал для себя вывод, что на Восточном фронте не только не могут устойчиво обороняться, но даже не могут приостановить развитие наступления. Вторжение союзников в Нормандию поставило нас перед фактом войны на два фронта (итальянскую кампанию англо-американских войск я не считал за второй фронт). Мы ожидали вторжения на Бретань или в районе Шербург, так как там находятся наиболее выгодные базы для высадки. Союзники застали нас врасплох, высадившись на побережье Нормандии, где мы их совершенно не ожидали. Однако мое личное мнение — что успех союзников исключительно объясняется их превосходством в воздухе, которое полностью нарушило наши пути подвоза. В иных условиях немецкие войска сумели бы сбросить англо-американские части в Ла-Манш. Итог 1944 года для меня: войну может выиграть только политика. Военного выигрыша достигнуть нельзя. В ходе операции 1945 года я могу указать несколько попыток Верховного Главнокомандования достигнуть перелома в боях: а) самая серьезная попытка — зимнее наступление в Арденнах, которое имело своей целью форсирование р. Маас между Люттихом и Намюром, и, в случае успеха, дальнейшее продвижение до Антверпена. Мы самым серьезным образом рассчитывали на успех, ибо знали, что у союзников во Франции 80–86 дивизий, а на участке предполагаемого прорыва всего лишь три американские дивизии. Поражение в этом наступлении было одновременно сопряжено с истощением наших людских ресурсов; б) в феврале — марте 1945 года предполагалось провести контроперацию против войск, наступавших на Берлин, использовав для этого Померанский плацдарм. Планировалось, что, прикрывшись в районе Грауденц, войска группы армии «Висла» прорвут русский фронт и, выйдя на долину р. Нетце и Барта, с тыла выйдут на Кюстрин. Одновременно должен был производиться дополнительный удар из района Штеттин. Этот план остался невыполненным, ибо негде было найти войск, а их переброска требовала долгого времени. Известное значение имело и то, что группой армии «Висла» тогда командовал Гиммлер, не имеющий ни малейшего представления о том, как следует командовать войсками; в) следующая попытка — контрнаступление 6-й танковой армии под Будапештом. Следует указать, что эта идея лично принадлежит фюреру, который считал: в настоящих условиях решающее значение имеют 70 тысяч тонн нефти в Надьканижа и обеспечение Вены и Австрии. Он указал, что можно скорее пойти на сдачу Берлина, чем на потерю венгерской нефти и Австрии. Исходя из этих соображений, Гитлер приказал произвести переброску 6-й танковой армии с Западного фронта в район Будапешта. Эта переброска продолжалась 7–8 недель, ибо была затруднена полным разрушением транспортной сети в Германии. После неудачи, после всех этих попыток поражение Германии стало абсолютно ясным. Только солдатский долг повиновения человеку, которому принесена присяга, заставлял меня и всех нас продолжать сражаться до последнего. — Почему немецкое командование продолжало оставлять войска в Курляндии и Италии, не перебрасывая их на активные участки Восточного фронта? — Вопрос о Курляндии и Италии являлся предметом неоднократного рассмотрения и значительных разногласий в руководящих сферах. По вопросу о Курляндской группе войск фюрер считал, что они привлекают к себе от 50 до 60 русских дивизий. Если увести войска, то на каждую немецкую дивизию уйдет по 3–4 русских, что будет очень нежелательно. Генерал-полковник Гудериан придерживался мнения, что необходимо постепенно вывозить войска из Курляндии — одну дивизию за другой. Командующий Курляндской группой армий генерал-полковник Рендулич предлагал абсолютно фантастический план — прорваться в Восточную Пруссию. Необходимо учитывать, что мы испытывали крупные затруднения с морским транспортом. На перевозку дивизии из Либавы в Германию требовалось минимум 12 дней, а для полного оборота кораблей — 3 недели. По грубым расчетам, на вывоз всей группы армий требовалось не менее полугода, если еще учитывать воздействие со стороны противника, который безусловно усилил бы воздушные атаки, заметив массовый вывоз войск. Поэтому фюрер решил: продолжать вывоз техники, материальной части, конского состава и небольшого количества войск, оставляя главные силы для сковывания русских. По отношению к Италии мы считали необходимым оставлять войска в северной ее части по следующим соображениям: а) Северная Италия — богатый сельскохозяйственный и промышленный район (орудийные, автомобильные заводы и т. д.). Для использования местной рабочей силы мы не должны были ее вывозить в Германию и тратить средства на ее размещение и питание; б) пока наши войска находились в Северной Италии, союзники базировались на аэродромы в районе Рима. Уход из Италии повлек бы резкое приближение союзных баз и усиление воздушных налетов на Германию; в) если бы мы ушли на горные границы с Францией, Италией и на старую австрийскую границу, то это не освободило бы много войск (потребовав 16 дивизий). Решающим соображением в вопросе сохранения Северной Италии явилось наличие наших войск в Югославии: покуда немецкие войска продолжали оставаться в Югославии или находиться в движении из Югославии на северо-запад, мы не могли уйти из Италии, ибо тем самым обрекли бы их на гибель. Принципиально вопрос об оставлении Италии ставился: уже к осени 1943 года по отрогам Альп была готова оборонительная позиция, на которую могли отойти войска. Группе войск в Югославии был отдан приказ, на Балканах замедлили это движение и соответственно сделали невозможным уход из Италии. — Расскажите о вашей миссии в Финляндии в 1944 году и ваших переговорах с руководителями финского правительства. — К осени 1944 года перед нами встала определенная угроза возможного выхода Финляндии из войны, что совершенно обнажило бы наш северный фланг. С целью предупредить события, в Финляндию выехал Риббентроп, который достиг в ходе переговоров с Рюти соглашения о том, что Финляндия не выйдет из войны без предварительного контакта с Германией. Финляндии было обещано подкрепление в составе одной дивизии и двух дивизионов штурмовых орудий, которые перебрасывались через Ревель. Мой визит в Финляндию имел целью переговоры с начальником генерального штаба финской армии и одновременно с Маннергеймом. Во время совещания по военным вопросам я сообщил Хейнрихсу об обстановке в районе Северной группы армий и заверил его, что будут приняты все меры, чтобы удержать рубеж по р. Нарва, и предложил Маннергейму, чтобы авторитетная делегация финского генштаба посетила штаб Северной группы армий и ознакомилась с обстановкой. Я также обещал, что по мере потребности Германия будет продолжать перебрасывать подкрепления на финский фронт. Во время личных переговоров Маннергейм заявил мне, что настроение в Финляндии упало, народ хочет мира и стремится возможно скорее закончить войну. Он дал мне понять, что договор с Рюти не был ратифицирован парламентом, а он, как президент, несет ответственность перед народом и поэтому не связан обязательствами, которые принял Рюти. Далее Маннергейм заявил, что он связан с судьбой своего народа и в решающий момент будет зависеть от него. Я акцентировал, что Финляндия может быть уверена в нашей поддержке, ибо мы имеем в Финляндии интересы, не только связанные с Финляндией, но главным образом свои собственные интересы. При возвращении в Германию, я немедленно доложил фюреру о заявлении Маннергейма, на что он ответил: «Я это ожидал. Когда солдаты начинают делать политику, ничего хорошего из этого не получается. Маннергейм превосходный солдат, но плохой политик». Я, со своей стороны, сказал, что полагаю, что финны пойдут при малейшей возможности на возобновление переговоров с Советским Союзом. С этим мнением Гитлер согласился. Как прямое следствие этого визита, мы были вынуждены отдать командующему немецкими войсками в Финляндии генерал-полковнику Рендуличу приказание немедленно начать планирование ухода из страны, что впоследствии было осуществлено с полным успехом, несмотря на активное противодействие финских войск. Из Финляндии удалось вывести 90 % немецких частей. — Какими разведывательными данными о Советском Союзе вы располагали до войны и в ходе ее и из каких источников вы эти данные получали? — До войны мы имели очень скудные сведения о Советском Союзе и Красной Армии, получаемые от нашего военного атташе. В ходе войны данные от нашей агентуры касались только тактической зоны. Мы ни разу не получили данных, которые оказали бы серьезное воздействие на развитие военных действий. Например, нам так и не удалось составить картину — насколько повлияла потеря Донбасса на общий баланс военного хозяйства СССР. Общее руководство военной разведкой осуществлял адмирал Канарис, который рассылал получаемые от агентуры материалы по разведорганам сухопутной армии, ВВС и МФ. О постановке разведывательной службы я имею самую поверхностную информацию. Могу сказать, что в мирное время мы располагали весьма ограниченной разведслужбой. Во время войны в нейтральных странах мы имели нелегальные разведывательные центры (в Испании, Швеции, Турции и Южной Америке). Подробностями работы я не интересовался, положившись полностью на Канариса. Я никогда не вмешивался в его дела. Я считал, что все государства так или иначе занимаются этим делом; пусть Канарис так же работает, как и остальные. Я знаю, что сам Канарис очень часто выезжал за границу (об этом он мне докладывал перед выездом). Однако никаких подробностей по этим вопросам мне не известно. — Что вам известно о так называемой армии Власова и какую роль предназначало германское командование для самого Власова? — Насколько мне известно, генерал Власов был взят в плен в районе 18-й армии. Армейская рота пропаганды начала распространять листовки за его подписью, откуда и происходит вся история с власовскими войсками. Я точно не помню, но мне кажется, что первоначально Власова заметило министерство иностранных дел, затем передало Розенбергу, который в свою очередь передал его Гиммлеру. Первоначально серьезное внимание Власову уделил весной 1943 года генеральный штаб сухопутной армии, который предложил сформировать и вооружить русские части под командованием генерала Власова. Секретарь имперской канцелярии министр Ламмерс специальным письмом обратил внимание фюрера на эту попытку. Гитлер самым решительным образом запретил все мероприятия по формированию вооруженных русских частей и отдал мне приказание проследить за выполнением его директивы. После этого Власов был взят мною под домашний арест и содержался в районе Берлина. Гиммлер также выступал против формирования русских частей под эгидой генштаба сухопутной армии. В октябре — ноябре 1944 года Гиммлер изменил свое отношение к Власову. Он специально посетил меня, чтобы узнать, где находится Власов, и получить возможность переговорить с ним. Затем совместно с генерал-инспектором добровольческих соединений генштаба сухопутной армии генералом Кестрингом он предложил мне доложить фюреру о необходимости формирования русских частей и широкого использования генерала Власова. Я от этого решительно отказался. В дальнейшем Гиммлеру удалось получить разрешение фюрера на создание русской дивизии, которая, насколько я знаю, была брошена в бой в апреле 1945 года в районе южнее Франкфурта-на-Одере. Верховное главнокомандование никогда не имело никаких серьезных расчетов на использование власовских войск. Фюрер также самым резким образом отверг мысль о формировании армии Власова и решительно отказался принять его. Покровительство Власову оказывали только Гиммлер и СС. — Каково ваше мнение о бесчисленных зверствах по отношению к гражданскому населению со стороны немецких войск на территории Советского Союза? — Еще когда война велась в Польше, против немецких офицеров совершались невиданные зверства, во Франции происходило то же самое. Я не могу отрицать, что в отдельных местах некоторые немецкие солдаты совершали зверские поступки по отношению к гражданскому населению и военнопленным. Однако я утверждаю, что Верховное командование не только не давало таких приказов, но, наоборот, сурово наказывало всех виновников — в этом вы можете убедиться, просмотрев дела в военных трибуналах. — С кем вы были наиболее тесно связаны среди руководящих военных, партийных и правительственных деятелей? — В политических и партийных кругах у меня друзей не было. Среди государственных деятелей наиболее близок по службе мне был имперский министр Ламмерс, затем министр финансов Шверин-Крозиг. Среди военных мне был наиболее близок генерал-полковник Йодль, а также в свое время генерал-полковник Фрич, генерал-фельдмаршал Рейхенау и Браухич. Моими личными друзьями были генералы Бризен и Вольф, которые погибли во время войны. — Принимал ли кто-либо из лиц вашего окружения участие в заговоре 20 июля и как вы относились к заговору? — Никто из лиц моего окружения не принимал участия в заговоре 20 июля, за исключением одного офицера, который краткое время служил в генштабе под моим руководством. Я с ним никаких личных отношений не имел. Заговор 20 июля я считаю самым тяжелым преступлением, которое только может совершить солдат, а именно: преступление против человека, которому он присягал. — Известны ли вам лица, занимавшие видное положение в гитлеровском правительстве, которые в настоящее время скрываются? — В настоящее время я не знаю, кто находится в плену и кто скрывается; в частности, мне неизвестно местонахождение министра продовольствия Бакке, министра юстиции Тирака, министра почт Онезорге. Из лиц военного руководства мне не известно, где генерал-полковник Рендулич, генерал-фельдмаршал Шернер. Однако я не думаю, чтобы генералы скрывались от военных властей. — Какую роль вы играли в период захвата власти Гитлером? — В это время я был начальником организационного отдела штаба рейхсвера, а с начала ноября 1932 года по январь 1933 года болел. Все события произошли во время моей болезни. В тот период я вообще не принимал никакого участия в политической жизни. Моим назначением на должность начальника генерального штаба я обязан генерал-полковнику Бломбергу, который очень хорошо ко мне относился. — Что вам известно о судьбе Геббельса? — Насколько я знаю, Геббельс до последнего времени находился в Берлине, я его неоднократно видел в бункере Гитлера. Он сам жил не в имперской канцелярии, а в своем доме у Бранденбургских ворот. О судьбе Геббельса точных сведений я не имею. — Что вам известно о судьбе Гиммлера? — Я встречался с Гиммлером в апреле месяце 1945 года, когда был вынужден уходить от русских войск в северо-западном направлении и искал подходящее место для своего КП. Примерно 29 апреля я прибыл в имение Добин, в районе Варен, так как мой начальник связи подобрал это место как располагавшее проводкой и радиосвязью. В Добине я встретил Гиммлера, который собирался выезжать в район Любека. Гиммлер сказал мне, что он собирается, в случае безвыходного положения, сдаться в плен союзникам. Впоследствии из прессы и по рассказам я узнал, что Гиммлер был задержан англичанами и отравился до допроса, после чего был похоронен на северной окраине г. Люнебург. — Известны ли вам отношения между Гитлером и Евой Браун? — Я знаю только, что в доме фюрера постоянно находилась одна женщина, возможно, это была Ева Браун. За последние годы я встречал ее мельком пять или шесть раз — это была тонкая, изящная женщина. В последний раз я ее видел в бункере Гитлера в апреле 1945 года. — Где находятся в настоящее время государственные и военные архивы Германии? — Местонахождение государственных архивов мне не известно. Военный архив располагался ранее в г. Потсдам. В феврале — марте 1945 года я отдал приказание о вывозе архива в Тюрингию, в район Ордруф. Были ли они вывезены куда-нибудь дальше, мне не известно.                Сумерки нацистских богов Загадки смерти Гитлера, Евы Браун и семьи Геббельс Кажется, что уже все известно о нашей Победе над германским фашизмом и последних днях Гитлера и его камарильи. Но когда читаешь в архиве ФСБ России секретные протоколы допросов главарей Третьего рейха, рассматриваешь личные вещи главных нацистских преступников, охватывает странное чувство. Как получилось, что кучка этих нелюдей смогла ввергнуть мир в самую страшную трагедию XX века?.. И уж совсем нельзя отделаться от ощущения брезгливого любопытства, держа в своих руках обгоревшие челюсти Адольфа Гитлера… Хроника агонии В подземном бункере Гитлера реально запахло смертью 20 апреля 1945 года. Наверное, в том и есть сила провидения, что свою близкую погибель это фашистское божество и его ближайшее окружение почувствовали именно в день рождения фюрера. Отметить 56-ю годовщину вождя в саду рейхсканцелярии собрался узкий круг наиболее приближенных лиц. Кругом бушевала весна, а лица гостей торжественного застолья уже пометил тлен кончины. День рождения скорее был похож на панихиду. Сам виновник торжества — психически истощенный и морально подавленный — едва держался на ногах. Все присутствующие отметили его сгорбленную фигуру, мертвенно бледный цвет лица, трясущиеся руки и впалые, слезящиеся глаза. Подавали шампанское, а где-то вдали уже слышались глухие разрывы коврового бомбометания союзной авиации. Но самый главный подарок преподнесли советские войска — они подошли к окраинам Берлина. Мартин Борман, начальник рейхсканцелярии и помощник Гитлера по руководству НСДАП, сделал в своем дневнике короткую запись: «День рождения фюрера, но, к сожалению, настроение не праздничное». Такие же безнадежность и отчаяние царили и на состоявшемся в этот же день в рейхсканцелярии военном совете. В таком подавленном состоянии фашистский генералитет своего фюрера еще не видел никогда. Это было последнее заседание высшего органа боевого управления нацистской Германии. Больше в таком составе они уже не собирались. На следующий день, когда в 10.20 утра первые советские снаряды разорвались у Бранденбургских ворот, а вскоре начался массированный артобстрел Вильгельмштрассе — центральной улицы Берлина, Гитлер перебрался в новое бомбоубежище, расположенное в саду имперской канцелярии. Больше оттуда он не выходил. В 17.30 состоялось совещание, в котором участвовали Кейтель, Борман, Йодль. Именно здесь Гитлер впервые заметил, что потерял надежду на победу рейха. «Мы уже не можем победить. Это конец Германии. Я уже не верю более в силы армии, авиации и войск СС». Здесь же он приказал своим генералам вылететь из Берлина, хотя сам еще не определился — покинуть бункер или остаться в нем. В 1.45 ночи 22 апреля из Берлина вылетел самолет с женами штабных офицеров и лейб-медиком Гитлера Морелем. Около девяти лет личный врач фюрера ежедневно наблюдал за здоровьем главы рейха. Но сейчас высокопоставленный пациент отослал своего эскулапа отнюдь не из человеколюбия. Гитлер панически боялся, что рядом с ним зреет заговор, в результате которого его будто бы хотят усыпить и сдать русским. Не в силах сопротивляться маниакальному синдрому, именно Мореля он заподозрил в том, что под видом лекарственной инъекции (а уколы ему делали ежедневно) врач может ввести ему морфий. В связи с тем, что ожесточенные бои шли уже на окраинах столицы рейха, министр пропаганды Германии Геббельс вместе с женой и шестью детьми также перебрался на жительство в бомбоубежище Гитлера. 23 апреля Берлин покинули Геринг, фельдмаршал Кейтель и генерал-полковник Йодль. А уже 25 числа, когда вокруг Берлина сомкнулось железное кольцо Красной Армии, от Геринга поступила радиограмма — он принимает на себя руководство государством, поскольку фюрер находится в окружении и не способен что-либо сделать. Новость взбесила Гитлера. Он лишил своего преемника и второго человека в империи всех званий, постов, а начальник личной охраны Геринга получил приказ арестовать своего шефа. Через несколько часов от Геринга пришла радиограмма, в которой он просил принять его отставку в связи с «сердечным заболеванием». 26 апреля перестали действовать телефонные линии, связь поддерживалась только по радио. Но в этот же день недалеко от убежища приземлился учебный самолет «Фислер-Шторхе», на котором прилетели фельдмаршал авиации Риттер фон Грайм и лучшая женщина-пилот Люфтваффе, инициатор создания отрядов немецких летчиков-камикадзе, беспредельно преданная Гитлеру, капитан Ханна Райч. Чтобы прорваться в город, летели низко, «на уровне верхушек деревьев». За штурвалом был фон Грайм. Во время прорыва через заградогонь советских зениток самолет был поврежден — ему выбило кусок днища, а фельдмаршал получил тяжелое ранение в правую ногу. Сидящая за спиной Грайма Ханна Райч, через спину своего шефа дотянулась до штурвала и продолжила полет, благополучно совершив посадку. В бункер они прибыли около семи часов вечера. Гитлер был поражен смелостью и преданностью своих летчиков, а Райч горячо убеждала своего кумира оставить Берлин и улететь вместе с ней на самолете. «Фюрер должен жить, чтобы могла жить Германия. Спасайтесь, мой фюрер. Это желание каждого немца», — говорила Райч. Но Гитлер отказался от побега. И вовсе не «героические и благородные» побуждения были тому причиной. Он был эмоционально истощен и парализован страхом. В таком состоянии не могло быть и речи об опасном перелете. «Если бы даже для него была расчищена дорога от бункера к свободе, — вспоминала через несколько лет Райч, — то и тогда у него не было бы сил ею воспользоваться». К тому же Гитлер уже осознал, что обречен и его гибель неминуема. В разговоре с глазу на глаз он передал ей пузырек с ядом. «У каждого из нас есть такая бутылочка, — сказал он. — Я не хочу, чтобы кто-нибудь из нас попал живым к русским, и не хочу, чтобы они нашли наши трупы». Второй флакон он передал Райч для Грайма. (Менее чем через две недели, утром 9 мая Грайм добровольно сдался американским властям, а в ночь на 24 мая покончил жизнь самоубийством, приняв яд из того самого флакона, который через Хану Райч ему передал Гитлер). Несколько позже Ханна Райч предложила Магде Геббельс вывезти ее детей. Но и здесь получила отказ. Более того, Магда, фанатично верившая в идеалы нацизма, просила Райч оказать помощь в убийстве своих детей. «Моя дорогая Хана, — говорила она, обращаясь к летчице. — Когда придет конец, вы должны помочь мне, если у меня не хватит сил, с детьми. Вы должны помочь мне в уходе из этой жизни. Они (дети. — A.B.) принадлежат Третьей империи и фюреру, и если их обоих не станет, то и для детей больше нет места. Но вы должны помочь мне. Я больше всего боюсь, что в последний момент у меня самой не хватить сил». Против спасения своих отпрысков был категорически настроен и Геббельс — доктор Геббельс. Тем временем, 27 апреля, самовольно оставил ставку обергруппенфюрер СС Герман Фегеляйн, муж сестры Евы Браун. Переодевшись в гражданский костюм, он хотел покинуть Берлин и скрыться. Его арестовали по приказу Гитлера на собственной квартире и расстреляли вечером следующего дня в саду рядом с рейхсканцелярией. 27 апреля в 22.00 на совещание по обороне Берлина в кабинет Гитлера ворвался госсекретарь Науман. Прервав доклад генерала Гельмута Вейдлинга, назначенного три дня назад командующим берлинским укрепрайоном, он, сбиваясь от волнения, доложил: «Мой фюрер, стокгольмский радиопередатчик сообщил, что Гиммлер сделал предложение англичанам и американцам о капитуляции Германии…» Воцарилась мертвая тишина, которую нарушало лишь постукивание по столу карандашами, которые держал в руке Гитлер. Сообщение сразило всех, кто находился в бункере. Еще бы, вслед за Герингом предателем оказался и другой ближайший «товарищ по партии» — Гиммлер. Гитлера словно перекорежило. Страх и безысходность окончательно поселились в его сознании. «Теперь, когда даже Гиммлер изменил мне, я лучше умру здесь в Берлине, чем погибать где-нибудь на улице». Он громогласно исключил изменника из НСДАП. Это был истерический, на грани эмоционального срыва, акт мести и отчаяния. Остальных охватило чувство страха, паники, стыдливой ненависти и злости. Но продолжительный припадок судорожной ярости вождя, наконец, окончился, и в подземелье вновь наступила гнетущая тишина, которую нарушали частые разрывы снарядов советской артиллерии, будто удары молотка, вбивавшего гвозди в крышку гроба. В ночь с 27 на 28 апреля артобстрел рейхсканцелярии был особенно жестоким. Днем от фельдмаршала Кейтеля было получено радиодонесение: «Наступление 9-й и 12-й армий вследствие сильного контрнаступления русских захлебнулось, дальнейшее проведение наступления невозможно». Фельдмаршал докладывал, что идущие на прорыв блокады Берлина армии окружены русскими и ведут тяжелые оборонительные бои. Гитлер едва говорил и кое-как двигался. И все же он нашел в себе силы, собрал особо приближенных, и… начался инструктаж смертников. Трудно сказать, чего здесь было больше, трагедии или фарса. Все прекрасно понимали, что армия Венка разбита и не в состоянии пробиться в центр Берлина. А значит, находившиеся в бункере были обречены. Но свита продолжала играть свою роль. Потакая Гитлеру, обитатели рейхсканцелярии продолжали высказывать надежду на возможный прорыв двух армий. Затем были даны наставления, как правильно принимать яд из флаконов. Это было решено сделать в массовом порядке, как только советские солдаты ворвутся на территорию убежища. Здесь же началась общая дискуссия о способах наиболее эффективного уничтожения тел. Эту работу по зачистке поручили охранникам из СС. А потом зазвучали высокопарные, абсолютно нелепые в данной ситуации, пафосные клятвы в верности фюреру. 29 апреля в бункере стало известно о казни Муссолини и его любовницы Клары Петаччи. Вероятно, именно это сообщение толкнуло Гитлера и Еву Браун на весьма неожиданный и экстравагантный в своей абсурдности шаг. После 15 лет сожительства они решили официально зарегистрировать брак. Впрочем, разговоры о свадьбе велись и весь предшествующий день. Ранним утром в бункер был доставлен чиновник Берлинского муниципалитета Вальтер Вагнер. Шаферами стали Геббельс и Борман. В несколько минут были соблюдены все формальности. Жених с невестой объявили, что являются чистокровными арийцами и не страдают наследственными заболеваниями. Расписываясь в брачном свидетельстве, Ева по привычке стала писать «Браун», но, спохватившись, зачеркнула букву «Б» и написала: «Ева Гитлер, урожденная Браун». Затем все участники церемонии, а также Магда Геббельс и две личные секретарши Гитлера довольно долго сидели за шампанским, вспоминали былое, но ни у кого из присутствующих не повернулся язык пожелать новобрачным долгого семейного счастья. Здесь же молодожены объявили о своем намерении свести счеты с жизнью, что и было задокументировано письменно в последнем волеизъявлении. «Моя жена и я, чтобы избежать позора краха и капитуляции, выбираем смерть. Мы хотим, чтобы наши останки были тотчас же сожжены». Продиктовал Гитлер и свое политическое завещание. Так закончилась свадьба без пяти минут покойников. К 22 часам в бункере вновь появился командир берлинского укрепрайона генерал артиллерии Вейдлинг. (С середины апреля, когда началось наступление Красной Армии на Одере, судьба преподнесла немало сюрпризов этому генералу. Будучи командиром 56-го танкового корпуса, он оказался на острие наступательного удара русских. Ведя кровопролитные бои и неся потери, он был вынужден отступить, в связи с чем Гитлер издал приказ о его аресте и расстреле. Но, всего через несколько дней, Вейдлинг был назначен фюрером начальником укрепрайона столицы Германии.) По его докладу положение в Берлине было критическим. Боеприпасы на исходе, за сутки по воздуху в блокированный со всех сторон город было доставлено всего шесть тонн груза. Генерал вновь предложил фюреру попытаться осуществить прорыв из города всеми оставшимися силами. Склонившись над оперативной картой обороны Берлина, Гитлер бормотал, что вся обстановка на ней отмечается не по информации верховного командования, а по сообщениям иностранных радиостанций. «Я могу приказывать что угодно, но ни один мой приказ больше не выполняется», — обреченно констатировал он. В 22.00 фюрер вышел в свою приемную, где собрались оставшиеся в бункере генералы, и заявил: «Я решил уйти из жизни. Постарайтесь вместе с войсками вырваться из Берлина». В 2.20 ночи 30 апреля, получив приказ организовать всеми имеющимися авиасилами поддержку армии Венка и, при наличии возможности, арестовать Гиммлера, раненый фон Грайм и Райч покинули подземный бункер. Женщина-летчик не хотела покидать своего кумира, но Гитлер был тверд: «Это единственный шанс на успех. Ваш и мой долг — использовать его». Его поддержал Грайм. «Ханна, мы единственная надежда остающихся здесь… Можем мы помочь или нет, но мы пойдем». На небольшом бронеавтомобиле СС летчики решили пробиться к Бранденбургским воротам. Но огонь наступающих советских частей был так плотен, что броневик был подбит и заглох. Последние метры пришлось передвигаться едва ли не ползком. На единственном оставшемся самолете (это был «Прадо-96», который уцелел лишь потому, что его хорошо укрыли и замаскировали), летчикам удалось разогнаться по широкой улице, идущей от ворот, и взлететь. Тут же машина оказалась в перекрестии нескольких прожекторов, и по ней был открыт зенитный огонь. Уйдя на высоту 20 тысяч футов, Ханна избежала серьезных попаданий и менее чем через час «Прадо» под натиском атак советских истребителей все же благополучно приземлился на аэродроме Рехлин. И хотя по приказу Грайма в воздух для поддержки 12-й армии была поднята вся имевшаяся в его распоряжении авиация Люфтваффе, это нисколько не повлияло на исход битвы за Берлин. Армия Венка была уже частично разбита, частично попала в плен. В эту же ночь у приемной фюрера собрались человек 20–25 женщин из обслуги и медперсонала госпиталя имперской канцелярии. Они буквально валились с ног, ухаживая за ранеными, которых к тому времени в подвалах бункера скопилось около трех сотен. В сопровождении Бормана Гитлер обошел всех, пожал каждой руку, пробормотал что-то невнятное и удалился в свою комнату. 30 апреля, после завтрака, в 14.30 состоялась вторая церемония прощания супругов Гитлер с высшими офицерами и личной обслугой. Перспектива попасть к русским пугала создателя тысячелетнего рейха больше смерти. Что угодно, но только не плен. Гитлер панически боялся, что припасенный им яд не подействует, и он в бессознательном состоянии может оказаться в руках врагов — тех самых «недочеловеков, представителей низшей расы», которые в конечном итоге оказались сильнее, умнее, храбрее и мужественнее. Ева Браун боялась другого. Она испытывала животный страх перед ощущением боли. Именно поэтому в день свадьбы Гитлер с помощью врача и собаковода опробовал цианистый калий на своей любимой овчарке Блонди. Содержимое раздавленной плоскогубцами ампулы влили в собачью пасть. Почти сразу несчастного пса охватила судорога и через полминуты он сдох. Покончили с овчаркой и Евы Браун. Обеих собак закопали в воронке недалеко от входа в бункер. Около трех часов дня 30 апреля супруги удалились в свои подземные апартаменты, и вскоре по комнатам поплыл удушливый запах смерти с привкусом горького миндаля. Именно так пахнет цианистый калий. Спустя десять минут личный телохранитель Гитлера штурмбаннфюрер Линге вошел в комнату к фюреру. Раздался выстрел… Вскоре Линге вышел из кабинета, держа в руках «вальтер» — личный пистолет того, кого он должен был охранять даже ценой собственной жизни. «Фюрер умер», — произнес он. Подошедшему начальнику личной охраны фюрера обергруппенфюреру СС Гансу Раттенхуберу Линге доложил, что выполнил личный приказ Гитлера. (Боясь, что после многочисленных ежедневных уколов яд может не подействовать, фюрер распорядился через десять минут после принятия цианистого калия произвести ему в голову контрольный выстрел. Это и сделал Линге.) Смерть вождя была последним подарком Гитлера начальнику своей охраны. Именно в этот день Раттенхубер, который с 1933 года был личным телохранителем фюрера, встретил свой день рождения. Видимо, Ева Браун тоже хотела застрелиться — ее пистолет валялся рядом. Но, приняв яд, у нее не хватило сил и времени нажать на курок. (Отметим в скобках, что сам Линге, который умер только в 1980 году, до конца жизни отрицал, что стрелял в труп Гитлера. Но как быть со следами крови на том самом диване, где свел счеты с жизнью глава Третьего рейха и пулевым отверстием в затылочной части фюрерского черепа?) Завернув Гитлера в серое солдатское одеяло, чтобы не было видно обезображенной головы, его вынесли на улицу и положили в полутора метрах от запасного входа в бункер. Рядом с ним оставили и труп его жены. Затем обоих облили бензином. Из-за шквального артиллерийского и ружейно-пулеметного огня «похоронной команде» пришлось спрятаться в бункер. Даже поджигали трупы уже из укрытия — смоченную в бензине горящую тряпку бросили на мертвецов прямо из дверного проема. Чтобы избавиться от тошнотворного запаха, двери бункера плотно закрыли. В это время часы показывали около 16.00. Примерно через час, когда стрельба утихла, обгоревшие останки перенесли в находившуюся рядом воронку. Детоубийцы 30 апреля около 19.00 в имперской канцелярии состоялось совещание узкого круга — Геббельс, Борман, Кребс и вызванный с боевых позиций Вейдлинг. Обсуждался вопрос о том, как установить контакт с русскими на предмет перемирия. Начальник берлинского укрепрайона генерал Вейдлинг считал, что командование противника потребует безоговорочной капитуляции, поскольку через день-два город будет полностью занят Красной Армией. Только что номинально вступившие в должность руководители нового германского правительства рейхсканцлер Геббельс и министр партии Борман надеялись, что противник пойдет на перемирие, переговоры с правительством и заключение сепаратного мира. Все были против капитуляции. «Воля Гитлера до сих пор остается для нас обязательной», — подвел итог Геббельс. Но точку в этих дебатах уже на следующий день — 1 мая, поставил Кребс. Вернувшись в 13.00 в рейхсканцелярию с командного пункта восьмой гвардейской армии, где состоялись переговоры с русскими, он сообщил, что противник отклонил предложение о перемирии и потребовал безоговорочной капитуляции. В ситуации абсолютного тупика и неминуемого краха, Вейдлинг вновь получил разрешение на прорыв из Берлина всеми имеющимися силами, назначенный еще на вечер 30 апреля. Но время было упущено, и в ночь на 2 мая командующий берлинским укрепрайоном вместе с подчиненными ему войсками сдался в плен. А за сутки до этого в подземном бункере рейхсканцелярии вновь замаячил страшный призрак смерти. Во второй половине дня 1 мая Магда Геббельс вызвала врача госпиталя имперской канцелярии штурмбанн-фюрера Гельмута Кунца. С ним уже все было оговорено заранее. Сейчас инициативу разговора взял на себя сам Геббельс. — Доктор, я вам буду очень благодарен, если вы поможете моей жене умертвить наших детей, — сказал он. На предложение врача передать детей в госпиталь под патронаж Красного Креста оба супруга ответили категорическим отказом. «Пусть лучше дети умирают», — заявила Магда. «Ведь все-таки они дети Геббельса», — поддержал ее муж. Около 20.00 в комнатах бункера, где проживали супруги Геббельс, Магда передала Кунцу шприц с морфием. Лежащим в кроватях детям мать объявила, что «доктор поставит всем прививку» и вышла из комнаты. Через неделю, на допросе Кунц рассказал сотрудникам «Смерша», как впрыскивал в руку каждому ребенку по 0,5 кубика морфия. Сначала двум старшим девочкам, затем мальчику и трем младшим девочкам. Вся процедура не заняла и десяти минут. Менее чем через четверть часа, когда дети крепко заснули, мать вошла в спальню и с помощью доктора вложила в рот каждому ребенку по раздавленной стеклянной ампуле, содержащей 1,5 куб. цианистого калия. Младшему ребенку было три, старшему тринадцать лет. Удивительно, но имена всех детей начинались на «Г» — ту же букву, что и фамилия фюрера — Гильде, Гельмут, Гельда, Гайде, Гедда и Гольде. Вряд ли это простое совпадение. Скорее явный пример раболепия и подобострастного идолопоклонства. Понятно, почему Гитлер, не имевший детей, испытывал такие сентиментальные чувства к малышам супругов Геббельс, хотя прекрасно знал о взаимных изменах (особенно со стороны отца семейства) в этой «образцовой арийской чете». (Кстати, от первого брака у Магды был сын, который воевал в Люфтваффе, но к этому времени он уже находился в американском плену.) Исполнив варварский обряд заклания, мать и врач детоубийцы направились в рабочий кабинет Геббельса. Находясь на грани нервного срыва, новоиспеченный рейхсканцлер метался по своему кабинету. — С детьми все кончено, — сказала Марта мужу. — Теперь нужно подумать о себе. — Нужно торопиться, — ответил Геббельс. — У нас мало времени. — Умирать здесь в подвале не будем, — заявила Магда. — Конечно, мы пойдем на улицу, в сад, — согласился главный фашистский пропагандист. Здесь же они поблагодарили доктора «за облегчение их судьбы» и попрощались с ним, пожелав всего доброго. В 21.10 на выходе из своей комнаты супруги Геббельс встретили командира дивизии «Адольф Гитлер», начальника центрального сектора обороны Берлина генерал-майора СС Вильгельма Монке. «Мои дети уже маленькие ангелы, и теперь мы с мужем пойдем вслед за ними», — сказала ему Магда, сжимая в руке пузырек с ядом. На том и расстались. Около 22.00, когда охрана и весь персонал покинули рейхсканцелярию, чета Геббельсов вышла из бункера в сад и прошла несколько метров. Здесь рейхсканцлер, гауляйтер Берлина застрелился, а его жена приняла яд — все тот же цианистый калий. Выполняя волю своего начальника, адъютант Гюнтер Швегерман дал команду произвести контрольный выстрел в Геббельса. Трупы стащили в воронку, где уже лежали слегка присыпанные землей убитые накануне немецкие овчарки Гитлера и Браун, облили супругов Геббельс бензином и подожгли. Реальные и мнимые тайны смерти О самоубийстве Гитлера Сталин узнал на следующие сутки — 1 мая 1945 года. В этот день, в 03.50 на командный пункт восьмой гвардейской армии доставили парламентера из рейхсканцелярии — начальника генштаба сухопутных войск Германии генерала Кребса. Он заявил о смерти Гитлера и предложил начать переговоры о перемирии с «новым» правительством Германии. Уже через десять минут генерал В. Чуйков доложил об этом Жукову, а тот — Верховному. «Доигрался, подлец. Жаль, что не удалось взять его живым. Где труп Гитлера?» — такова была реакция Сталина. Вечером этого же дня еще работающее германское радио передало в эфир некролог: «Из главной ставки Гитлера сообщают, что наш фюрер Адольф Гитлер сегодня после полудня на своем командном пункте в имперской канцелярии, борясь до последнего вздоха с большевизмом, пал за Германию». И сразу по Берлину, а затем и по всему миру поползли слухи. Одни говорили, что фашистский главарь с оружием в руках геройски погиб в бою, и верные соратники по партии спрятали его тело. По другой версии — он был убит кем-то из своего окружения. Тут же появились неизвестно кем рожденные домыслы о том, что главному наци удалось бежать из окруженного советскими войсками Берлина на самолете и добраться до побережья, а затем на подводной лодке скрыться где-то в Южной Америке. (Эта версия активно распространялась и после войны. Находились даже люди, «лично видевшие Гитлера».) Не спешил внести ясность и глава Советского Союза. В конце мая 1945 года Сталин заявил представителю президента США, что «Борман, Геббельс, Гитлер и, вероятно, Кребс бежали и в настоящее время скрываются». Неискренен был «дядюшка Джо» со своими союзниками. Еще 3 мая из спецсообщения Жукова он знал, что в Берлине обнаружены и достоверно опознаны тела Гитлера, Геббельса и начальника генштаба сухопутных сил Германии генерал-лейтенанта Кребса, который также покончил жизнь самоубийством, пустив себе пулю в подбородок. Единственным, чья судьба оставалась неизвестной, был Мартин Борман. Для советских людей вопрос о фашистском преступнике № 1 также оставался открытым. В газете «Правда» за 10 июня 1945 года маршал Г. Жуков, отвечая на вопрос журналистов о Гитлере, заявил: «Опознанного трупа Гитлера мы не нашли. Сказать что-либо утвердительно о судьбе Гитлера я не могу. В самую последнюю минуту он смог улететь из Берлина, так как взлетные дорожки позволяли это сделать»… Поиски покойников В последний день апреля от взятого в плен ефрейтора морской службы Пауля Марзерса советские контрразведчики узнали, что до 28 числа Гитлер и Геббельс еще были живы и находились в Берлине. Совместно с опознавателями из числа пленных немцев, хорошо знавших главарей рейха, сотрудниками контрразведки «Смерш» был организован поиск живых или мертвых фашистских бонз по всему центральному сектору Берлина. Во второй половине дня 2 мая советские войска заняли здание имперской канцелярии и уже в 17.00 офицеры контрразведки обнаружили лежавшие рядом обгоревшие трупы мужчины маленького роста и женщины. Из спецсообщения командующего войсками 1-го Белорусского фронта маршала Советского Союза Г. К. Жукова и члена военного совета 1-го Белорусского фронта генерал-лейтенанта К. Ф. Телегина И. В. Сталину. 2 мая 1945 года в городе Берлин на территории имперской канцелярии рейхстага на Вильгельмштрассе, где в последнее время была ставка Гитлера, обнаружены обгоревшие трупы, в которых опознаны имперский министр пропаганды Германии доктор Геббельс и его жена. …Лично начальником Управления контрразведки «Смерш» 1-го Белорусского фронта генерал-лейтенантом Вадис были предъявлены обнаруженные трупы задержанным: личному представителю гросс-адмирала Денница при ставке Гитлера — вице-адмиралу Фоссу, начальнику гаража рейхсканцелярии Шнайдеру, повару Ланге (персональный шеф-повар Гитлера. — A.B.) начальнику технических учреждений имперской канцелярии Циму, в которых они опознали Геббельса и его жену… При опознании трупов главными объектами идентификации были протез и ортопедический ботинок на правой, более короткой ноге Геббельса с полусогнутой ступней (колченогость), а также его внешний вид — небольшой рост, «характерный, выдающийся назад затылок, высокий, покатый назад лоб, большие некрасивые передние зубы в верхней челюсти. Совпадали, по данным опознавателей, и остатки костюмов, которые были на трупах. Именно в такой одежде видели супругов Геббельс в последний день жизни. При осмотре в кармане костюма женщины обнаружен золотой портсигар с монограммой Гитлера, а на лацкане ее темно-серого в полоску жакета — золотой значок НСДАП. Позднее выяснилось, что Марта Геббельс стала единственной в Германии женщиной, имевшей этот отличительный и очень престижный среди нацистов знак. Она получила его лично из рук фюрера за три дня до гибели Гитлера. Более того, это был собственный золотой партийный знак фашистского вождя. А портсигар фюрер подарил ей еще 29 октября 1934 года. Активно им пользоваться она стала за три недели до гибели. Рядом с трупами обнаружены два пистолета системы «Вальтер». На следующий день в одном из помещений бункера чекисты увидели еще более жуткую картину. Одетые в ночные рубашки, в кроватках лежали шесть мертвых детей. В них без труда опознали сына и дочерей Геббельса. Вот цитата из уже известного нам спецсообщения Жукова на имя Сталина: «3-го мая с. г. на той же территории в штаб-квартире Геббельса (бомбоубежище на глубине до 80 метров) обнаружены и извлечены трупы шестерых детей Геббельса». Сомневаться в результатах опознания не пришлось. Свое подтверждение дали несколько немцев из числа ближайшего окружения супругов Геббельс, хорошо знавшие детей, а проведенное исследование показало, что все малыши были отравлены цианистым калием. 5 мая в воронке, где были обнаружены Геббельс и его жена, контрразведчики отыскали трупы двух немецких овчарок. Рядом, в другой воронке под слоем земли нашли еще двух сильно обгоревших покойников. АКТ Об обнаружении двух трупов около бомбоубежища Гитлера «Мной, гв. старшим лейтенантом Панасовым Алексеем Александровичем и рядовыми Чураковым Иваном Дмитриевичем, Олейником Евгением Степановичем и Сероухом Ильей Ефремовичем в г. Берлине в районе рейхсканцелярии Гитлера, вблизи места обнаружения трупов Геббельса и его жены, около личного бомбоубежища Гитлера были обнаружены и изъяты два трупа, один — женский, второй — мужской. Трупы сильно обгорели, и без каких-либо дополнительных данных опознать невозможно. Трупы находились в воронке от бомбы, в 3 метрах от входа в гитлеровское бомбоубежище, и засыпаны слоем земли». Все найденные останки, в том числе и трупы собак, перевезли для опознания и экспертизы в отдел контрразведки «Смерш» 79-го стрелкового корпуса. Еще раньше, 3 мая, была сформирована группа военных врачей под руководством главного патологоанатома Красной Армии И. Краевского и главного судебно-медицинского эксперта 1-го Белорусского Фронта Ф. Шкаравского. Медики провели огромную работу по идентификации всех 11 трупов. Только актов персональных судмедэкспертиз набралось 13 штук общим объемом более полусотни густо заполненных машинописных страниц. Плюс многочисленные протоколы визуального опознания обгорелых трупов. А чекисты продолжали поиски документов и новых свидетелей последних дней жизни заправил Третьего рейха. В одном из подвалов имперской канцелярии был задержан одетый в гражданский костюм обершарфюрер охранной полиции Харри Менгесхаузен. На допросе 13 мая он сообщил, что был свидетелем сожжения и захоронения трупов Гитлера и его жены. На допросе 18 мая он подробно рассказал высокопоставленным офицерам «Смерша» об увиденном. «…30 апреля 1945 года с 10 часов утра я нес охрану имперской канцелярии. …Когда я выходил на террасу, которая от бомбоубежища (в котором скрывался Гитлер. — A.B.) находилась в 60–80 метрах (проведенные чекистами замеры определили точное расстояние — 60 метров — A.B.) я увидел, как из запасного входа бункера личный адъютант штурмбаннфюрер Гюнше и слуга Гитлера штурмбаннфю-рер Линге на руках вынесли труп Гитлера и положили его в полутора метрах от выхода, а затем вновь вернулись и через несколько минут вынесли из бомбоубежища его жену Еву Браун и положили ее рядом с трупом Гитлера с левой стороны. В стороне от трупов стояли две банки весом 20 кг каждая, наполненные бензином, из которых Гюнше и Линге стали обливать трупы бензином, а затем оба начали их обжигать. Когда они обгорели, к ним из бомбоубежища подошли два человека из личной охраны Гитлера, фамилии их я не знаю, взяли обгоревшие трупы, положили в воронку от разрыва снаряда, которая находилась в двух метрax от бомбоубежища. Засыпав и сровняв землю, ушли в бомбоубежище. Когда все разошлись, я подошел к месту сожжения трупов и увидел на месте сожжения пепел». На уточняющие вопросы о том, как задержанный узнал фюрера и его жену, Харри Менгесхаузен пояснил следующее. «Гитлера я знал по лицу и по форме одежды. Он был одет в брюки черного цвета навыпуск и во френче серозеленого цвета. Под френчем была видна белая манишка и галстук. Такой формы никто из лидеров фашистской партии не носил, за исключением Гитлера, и в этой форме я его видел несколько раз, поэтому она мне исключительно запечатлелась. Когда Гитлера выносили, я лично видел профиль его лица — нос, волосы и усы. Поэтому я утверждаю, что это был именно Гитлер. Жена Гитлера — Браун, когда ее выносили из бомбоубежища, была одета в черное платье, на груди несколько розовых цветков, сделанных из материала. В этом платье я ее видел несколько раз в бункере. Кроме того, я видел ее в лицо, лицо ее было овальное, худощавое, нос тонкий и прямой, волосы светлые. Таким образом, зная хорошо жену Гитлера — Браун, я утверждаю, что из бомбоубежища был вынесен именно ее труп». Но кроме устных показаний пленных свидетелей были необходимы и вещественные доказательства. Учитывая, что оба трупа сильно обгорели и едва ли поддавались опознанию по внешним признакам, решили использовать для идентификации неплохо сохранившиеся челюсти и зубные протезы Адольфа Гитлера и Евы Браун. Необходимость такой экспертизы была вызвана и тем, что 4 мая 1945 года был найден труп Густава Велера — двойника Гитлера. (Позднее челюсти, зубы, мосты и коронки супругов Гитлер и Геббельс отправили в Москву.) Для получения доказательств была задержана Кетте Гойзерман — ассистент профессора-стоматолога Блашке, который в течение многих лет лечил зубы фюреру, Еве Браун и супругам Геббельс. Кетте помогала профессору и прекрасно знала особенности строения челюстей, протезов и зубов своих высокопоставленных пациентов. В стоматологическом кабинете профессора Блашке были найдены записи о курсе лечения и изготовлении зубных протезов руководителям рейха. Уже 10 мая 1945 года Кете была допрошена и с большой точностью описала строение зубов бывших клиентов. Свои показания она подтвердила и на допросах 19 и 24 мая. «У Гитлера большинство зубов во рту было искусственные, из них значительная часть была вставлена профессором Блашке в 1932 году… Вся верхняя челюсть насчитывала влево четыре зуба и вправо — пять… Нижняя челюсть имела 14 зубов. В левой половине челюсти было восемь зубов, а в правой — шесть зубов». Здесь же она описала мельчайшие особенности золотых протезов и искусственных зубов. Детальное сравнение описания с протезами подтвердили абсолютное сходство. Когда Кетте представили челюсти и протезы, она уверенно их опознала. Вот лишь один из ее ответов на многие уточняющие вопросы, которые задавали стоматологу сотрудники контрразведки. «Я утверждаю, что предъявленные мне золотые мосты и зубы принадлежат именно Гитлеру на основании следующих данных: в предъявленной мне верхней челюсти я вижу отчетливый след, оставшийся от распиливания золотого моста бормашиной за четвертым зубом. Этот след я отчетливо помню, так как он был произведен осенью 1944 года профессором Блашке, с моим участием для удаления Гитлеру шестого зуба». С такой же немецкой точностью, помноженной на значимость личности пациентов, Кетте описала челюсти, мосты и зубы Евы Браун. Действительно, ошибки здесь быть не могло. Ведь именно Кетте Гойзерман с невероятной осторожностью и тщательностью не раз промывала золотые протезы спиртом, прежде чем они заняли свое место во рту фюрера и его жены. Уже в июле 1947 года Кетте вновь подтвердила свои сведения, дав «собственноручные показания». 11 мая 1945 года свои показания в отношении зубов и золотых мостов Гитлера и его жены дал дантист Фриц Эхтман. По заданию профессора Блашке он сам изготавливал эти протезы, используя как рентгеновские снимки, так и личные встречи с пациентами, начиная с 1941 года, когда он впервые сделал для Евы Браун четыре коронки из фарфора для ее верхней челюсти. Показания дантистов, сравнение медицинских записей с сохранившимися челюстями, а также опознание стоматологами этих челюстей в совокупности с материалами судебно-медицинских экспертиз и показаниями свидетелей позволили со стопроцентной точностью идентифицировать тела главных нацистских преступников. Контрразведчики провели большую работу по идентификации всех трупов и экспертному доказательству свидетельских показаний. Даже факт отравления овчарки Блонди был подтвержден соответствующей экспертизой и проведенными анализами. Из акта № 3 судебно-медицинского исследования трупа овчарки: «В слизистой оболочке пасти и языка обнаружены осколки тонкостенной стеклянной ампулы, при вскрытии трупа ощущался ясно выраженный запах горьких миндалей (так в тексте — A.B.), а судебно-химическим исследованием обнаружено во внутренностях наличие цианистых соединений. Таким образом, необходимо сказать, что смерть овчарки наступила в результате отравления цианистыми соединениями». Точку в работе по поиску и идентификации поставил первый заместитель наркома госбезопасности И. А. Серов. В своем письме от 31 мая 1945 года на имя Берии он сообщал: «…Не вызывает сомнения то, что предполагаемый нами труп Гитлера является подлинным. Это удалось установить на основании показаний зубного врача и медицинской сестры, лечивших Гитлера, которые начертили расположение вставных зубов Гитлера. Их показания подтверждены судебно-медицинской экспертизой». На письме есть резолюция Берии. «Послать т. т. Сталину и Молотову. 71. Берия. 7.VI.45 г». Не оставили контрразведчики без внимания и личные предметы и вещи фашистских богов, которые были найдены в рейхсканцелярии. Все эти вещдоки временно хранились в сейфах контрразведки «Смерш» и только в 1948 году были направлены в Москву, в следотдел Второго Главного управления МГБ СССР. С 1954 года они хранятся в кабинете цокольного этажа дома № 2 на Лубянке, где размещается архив ФСБ РФ. Тут же находится и архивное агентурно-розыскное дело № 300 919 на Адольфа Гитлера. Сколько раз хоронили оборотней? После опознания трупов и проведения судмедэкспертизы, останки бесноватого фюрера, колченогого недомерка и К° закопали в районе Берлина на месте расположения отдела контрразведки 3-й ударной армии. Затем, в связи с передислокацией чекистов, трупы были перезахоронены сначала в районе гор. Финов, а 3 июня 1945 года — в лесу, недалеко от гор. Ратенов. Из акта о захоронении трупов Гитлера, Геббельса и других лиц: «…Трупы находятся в деревянных ящиках, в яме на глубине 1,7 метра, и размещены в следующем порядке: С востока на запад: Гитлер, Браун Эва (так в тексте. — A.B.), Геббельс, Магда Геббельс, Кребс, дети Геббельса. В западной части ямы находится также корзина с двумя трупами собак, принадлежавших одна — лично Гитлеру, другая — Браун Эве». Далее в акте указывается точное место захоронения с привязкой к значимым ориентирам. Вот так история расставила все на свои места: собакам в образе человека — не только собачья смерть, но и собачья могила. Однако и это погребение не стало последним. 21 февраля 1946 года сотрудники отдела контрразведки «Смерш» 3-й ударной армии вскрыли в районе гор. Ратенов яму, где покоились останки фашистских богов, для нового погребения. Из Акта о перезахоронении останков: «…Все перечисленные трупы находятся в полуистлевшем состоянии в деревянных ящиках и в таком виде были доставлены в гор. Магдебург, в расположение отдела контрразведки «Смерш» армии, и вновь закопаны в яме на глубине двух метров во дворе дома № 36 по ул. Вестендштрассе, у южной каменной стены двора, от стены гаража дома строго на восток — 25 метров. Закопанная яма с трупами сравнена с землей, наружный вид ее приведен под вид окружающей местности». Почти через четверть века, 13 марта 1970 года Председатель КГБ СССР Ю. Андропов согласовал с ЦК КПСС проведение секретной операции «Архив» по окончательному уничтожению останков нацистских преступников. Необходимость этих мероприятий была вызвана тем, что военный городок, на территории которого после войны закопали трупы, передавался властям ГДР, и погребение могли случайно обнаружить при проведении земляных или строительных работ. Согласно разработанному плану, над местом раскопок поставили большую армейскую палатку и в ночь с 3 на 4 апреля 1970 года вскрыли могильник. Из акта о вскрытии захоронения останков военных преступников: «…При вскрытии захоронения обнаружено, что останки военных преступников предположительно были захоронены в пяти деревянных ящиках, поставленных друг на друга накрест…Ящики сгнили и превратились в труху, находившиеся в них останки перемешались с грунтом». Утром 4 апреля 1970 года найденные черепа и кости одиннадцати человек — пятеро взрослых и шестеро детей — сложили в один ящик, вывезли на пустырь в 11 километрах от Магдебурга и сожгли на костре в районе города Шенебек. Перегоревшие останки вместе с углями собрали, тщательно истолкли в пепел и бросили в реку Бидериц. Вот так и канули в Лету прах и пепел некогда всемогущих нацистских богов. И это все, что от них осталось С тех пор зубы Адольфа Гитлера лежат на полке в сейфе дома № 2 на Лубянке. Там же в сейфе, да еще в большом дубовом шкафу хранятся и другие вещественные доказательства — челюсти Магды Геббельс, стоматологические коронки и мосты Евы Браун, ортопедический ботинок с протезом доктора Геббельса, а также остатки волос, значки, кителя, фуражки, аптечка, личное оружие, золотой портсигар, кольцо (предположительно принадлежавшее Герингу) и другие предметы и документы. Интересно, как бы сложилась жизнь и судьба Адольфа Гитлера (для тех, кто не знает, его настоящая фамилия — Шикльгрубер), как, впрочем, и всего мира, если бы в начале своего политического триумфа, ну хотя бы 30 января 1933 года, когда президент Гинденбург провозгласил его канцлером всей Германии, будущий фюрер узнал, какой финал его ожидает? Никто не ответит на этот вопрос. Но одно я знаю точно. Не зря лежат в архиве ФСБ России останки тех подонков, которые в минувшем веке обрекли на боль, смерть и трагедию полмира. Первые годы после войны их хранили на тот случай, что вдруг появится оборотень, который возомнит себя «вырвавшимся из окружения и оставшимся в живых фюрером». История знает десятки тому примеров — от Гришки Отрепьева, выдававшего себя за будто бы убитого в детстве, но чудом избежавшего гибели сына Ивана Грозного — царевича Дмитрия, до «волею Божьей спасенной от рук большевиков» младшей дочери последнего российского самодержца Николая Второго — царевны Анастасии. (Кстати, по большому счету до сих пор не известна судьба Мартина Бормана — «моего самого преданного соратника», как называл его Гитлер. А ведь именно Борман до последней минуты оставался вместе с фюрером в рейхсканцелярии и наблюдал за тем, как горели трупы Адольфа Гитлера и Евы Браун. А потом он исчез. Одни считали, что он погиб в бою, другие полагали, что он отравился, третьи были уверены в том, что он остался жив. Нюрнбергский трибунал приговорил его к смертной казни заочно. Но после войны его будто бы видели то в Северной Италии, то в Аргентине, где якобы до сих пор есть его могила.) Спустя десятилетия, когда истекли все сроки, отпущенные природой на одну человеческую жизнь, паноптикум фашистских останков продолжали хранить на Лубянке в качестве вещественного доказательства того, как именно свел счеты с жизнью создатель Третьего рейха. Ведь самые фантастические, доведенные до уровня бреда подробности «истинной смерти фюрера», могли появиться и время от времени появлялись невесть откуда. Чего греха таить, не застрахованы мы от подобных «сенсаций» и сейчас. А на каждую попытку исказить историю самой кровавой в мире войны нужен достойный, аргументированный и доказательный ответ. И, наконец, третья причина, заставляющая до сих пор хранить жалкие останки фашистских богов. Весь этот фашистский хлам необходим в назидание всем потенциально возможным бесноватым фюрерам будущего, в чьих головах могут зародиться бредовые идеи мирового господства. Пусть они знают, что даже достигшего вершины могущества преступника, ждет неминуемое возмездие и проклятие на все времена. Если хотите — это своеобразный наказ и суровая память прошедшего века и завершившегося тысячелетия новому веку и новому тысячелетию. Где-то глубоко, на уровне подсознания я знал, точнее, не знал, а интуитивно догадывался, что Гитлер не мог быть «величественным и монументальным», каким его запечатлела художественно продвинутая челядь. Даже прошедшая в Москве несколько лет назад российско-германская выставка довоенного искусства, где живописные вожди двух народов — воплощение титанической силы и мощи, не переубедила меня. И вот держу в руках песочного цвета мундир этого «колосса». Размерчик френчика — максимум 48. Наверное, по современным стандартам одежды даже на тривиальную «эльку» с трудом потянет. На подкладке левого внутреннего кармана под целлофаном пристрочена бирка с адресом мастерской, годом пошива и фамилией заказчика — Адольф Гитлер. А уж Геббельс — и вовсе коротышка — размер 46, рост 1. Значит, прав был публицист военных лет Илья Эренбург, называя их «гномами». И эти недомерки — в прямом и переносном смысле — не только подчинили своей злой воле великий народ Шиллера и Гете, Бетховена и Дюрера, Вагнера и Канта, но и замахнулись на владение едва ли не всем Старым Светом, Северной Африкой, европейской частью Советского Союза и намеревались дойти аж до Индии. Это им миллионы кричали «Хайль!», вскидывая вверх лес рук… Вот уж, действительно, комплекс неполноценности даже отдельной личности — страшная сила. Но была у этого вождя-параноика еще и политическая воля. Благодаря ей Гитлер всего за несколько лет вывел униженную Версальским договором Германию с разваленной промышленностью и экономикой (помните, персонажи «Черного обелиска» Ремарка старались к обеду потратить полученную утром зарплату, потому что из-за инфляции она уже ничего не стоила вечером) в число сильнейших европейских государств. Правда, какими путями достигался этот прогресс… Держу в руках фуражку с красным бархатным околышем и козырьком из добротной кожи светло-коричневого, почти желтого цвета. Именно в ней Гитлер изображен на многих парадных фотографиях и картинах. На его обгоревшем черепе она смотрелась бы несколько иначе. Не могу забыть, с каким восторгом и гордостью, будучи еще пацаном, я примерял военную пилотку и фуражку отца. А тут — ничего, кроме все того же любопытства с брезгливой иронией пополам. В конце апреля — начале мая 1945 года для тысяч советских солдат, штурмовавших Берлин, эта фуражка, точнее, голова, которую она украшала, была самой заветной целью. Но не довелось. Наверное, и в том, что затылок уже малодушно покончившего с жизнью нацистского бога продырявила именно фашистская пуля, есть всевышнее провидение и великий смысл. Перебираю другие вещи: тот самый золотой портсигар, нарукавную повязку с белым кругом и черным пауком свастики посередине, золотой значок НСДАП с таким же крестом, личное оружие, оперативные карты Берлина и Парижа, серебряную рамку с монограммой «АГ» — Адольф Гитлер, полевую аптечку (не в ней ли хранились ампулы с ядом?), ворох верноподданнических открыток и книг с дарственными надписями. Вот фотоальбом «Подводная лодка действует против врага» — 1942 год с автографом: «Моему фюреру! Автор д-р Гаральд Буш, в настоящее время военный корреспондент». Геббельсовский труд «Борьба за Берлин. 1926–1927». Ф. Гримм. «Германская миссия Гитлера». А вот кое-что поинтереснее — англоязычное издание 1938 года — Лондондерри «Мы сами и Германия» с дарственной надписью: «Фюреру с моими наилучшими пожеланиями и с самыми серьезными надеждами на лучшее и длительное взаимопонимание между нашими обеими странами». Наверное, английскому лорду и на том свете за такой подарок стыдно. Все эти военные трофеи, которые и за давностью лет не перестали считаться вещдоками, были тщательно описаны 8 марта 1952 года, когда прекратилось производство по делам на 12 человек, свидетелей смерти Гитлера. Совершенно секретно. Министру государственной безопасности Союза ССР товарищу Игнатьеву С. Д. РАПОРТ «…B настоящее время в следотделе хранятся вещественные доказательства, подтверждающие смерть Гитлера, Евы Браун, Геббельса и жены последнего: 1. Два золотых моста с зубами нижней челюсти и один золотой мост с зубами верхней челюсти, изъятые из трупа Гитлера. 2. Зубной мост из золота и полопонта, изъятый из трупа жены Гитлера Евы Браун. 3. Ортопедический ботинок и протез с правой ноги Геббельса. 4. Нагрудные металлические значки членов фашистской партии Германии и два пистолета системы «Вальтер», обнаруженные при трупах Геббельса и его жены. 5. Нижняя челюсть с 12 зубами, в том числе три золотых коронки, и верхняя челюсть с 14 зубами изъятые из трупа жены Геббельса, а также прядь ее волос. 6. Золотой портсигар, обнаруженный при трупе жены Геббельса с факсимиле Гитлера. Одновременно в бункере Гитлера были обнаружены 10 разных предметов одежды, среди которых арестованный нами начальник службы имперской безопасности фашистской Германии Раттенхубер Ганс опознал две фуражки и два кителя Гитлера. Кроме того, при аресте бывшего сотрудника охраны имперской канцелярии немца Менгерсхаузена Харри у него был отобран золотой значок НСДАП, который, по словам арестованного, он 1 мая 1945 года снял с кителя, висевшего на стуле в бункере Гитлера после его самоубийства. Считал бы целесообразным все вышеупомянутые вещи передать в Отдел МГБ СССР, обеспечив их сохранность на длительное время». Подписал этот документ зам министра госбезопасности B.C. Рясной. И вот держу на своей ладони челюсти Гитлера. Говорят, что в последние месяцы жизни он будто бы стал вегетарианцем. Но сколько пушечного мяса перемолол этот фашистский бог войны. Подумать только, ведь если бы память каждого из 28 миллионов советских людей, погибших в Великую Отечественную, все мы почтили минутой молчания, то над нашей страной траурная тишина должна была опуститься больше чем на полвека. Точнее — почти на 54 года… И все-таки мы выстояли и осилили эту боль, превозмогли трагедию. Именно все мы — и воевавшие, и трудившиеся в тылу, и даже родившиеся после войны. Ведь мы, ныне живущие, — потомки того героического поколения. Всех нас роднит память и сопричастность к победе над исполинским злом. Об одном жалею… Моему отцу, для которого Великая отечественная война началась 23 июня 1941 года, а победу он встретил в новосибирской школе младших офицеров после тяжелого ранения, я не успел рассказать о том, как держал в руках челюсти Гитлера — все то, что осталось от этого — нет, не бога, — исчадия ада, проклятия всего человечества.